Однако скорость передвижения не изменилась, и ветлужцы все так же бежали, иногда придерживаясь стремян рысящих рядом коней. Двух захромавших лошадей прирезали на мясо, еще на одну пришлось взгромоздить связанного и мрачного Маркужа, отказавшегося идти на своих двоих, однако попытка Веремуда спешиться и передвигаться вместе с остальными привела лишь к пространному замечанию полусотника:
– Если что, тебя первого стрелой ссадят, девчонку не тронут. Как станешь на ежика похож, так и нам сигнал, что проморгали противника…
Вот и пойми после этого, шутит он или нет. Ни сам полусотник, ни его десятники ничем не выделялись из общей массы ветлужских воев, кое-кто из ратников щеголял и более богатой одежкой, так что в этих словах была доля правды. Если начнут лиходеи крепких воев выбивать, то именно Веремуд, грозно восседающий на коне, должен попасть под первый удар. Пришлось смириться и вновь отвечать на вопросы любопытного ветлужца, бежавшего рядом.
– Поведай, рус, когда твои родичи крещение приняли?
– В Новом Риме предки торговали, там и окрестились более двух с половиною веков назад.
– В самом Царьграде жили?
– Нет, в Корсуни род мой в те времена обитал.
– А крестились зачем?
– Единоверцам легче с ромеями дело иметь. Евангелие и Псалтырь по сию пору в семье хранятся, словенским языком писанные.
– Э-э-э… Чертами и резами? – недоуменно произнес полусотник. – Письменности нашей вроде еще не было тогда. Ни глаголицы, святым Кириллом придуманной, ни кириллицы, его учениками созданной… Хотя я, может, и путаю что-то!
– Сам ты… чертами и резами писанный! – обиженно заметил Веремуд, пришпоривая коня и заставляя Ивана бежать быстрее. – Ромейскими буквицами они начертаны, но обычным языком, а как иначе!
– Греческими? Ну да, с кем поведешься… И все остальные русы тоже веры христианской?
– С чего бы? Лишь семья моя сей благодатью отмечена.
– А остальная русь в ваших краях кому поклоняется?
– Всякому разному. Или ты мыслишь, род наш чистоту крови сохранил? Один с ватажкой прибьется, другой, а зовемся все равно так же, потому что русы и воинская доблесть меж собой неразделимы.
– Хм… И мы зовемся ветлужцами, а на самом деле и черемисы, и отяки, и русины.
– Вот-вот, только нам обычно усмирять сброд вокруг себя приходится, а твои тебе в рот смотрят, хоть и мягок ты в словесах своих! Голос не повышал, да ни один из них после захвата усадьбы под подол к девкам не полез и в сундуках шарить не стал. Где нашел таких смиренных?
– Везде достойных отыскать можно.
– А если бы поперек твоего повеления кто поступил, что делал бы? Резал за непослушание?
– Не знаю, но такой человек больше у меня не служил бы и дальше простого воя у воеводы не прыгнул. И они об этом знают! И дело тут даже не в том, что я ценю холодную голову на плечах, особенно в разгар боя и после…
– Имеешь в виду, чтобы разум воин не терял?
– Да. Причина в том, что я ко всем людям отношусь одинаково с уважением…
– И к половцам тем же?
– Хм… нет. Одинаково, пока человек или племя не доказали мне обратное! И то стараюсь выбирать зерна из плевел. Так что если мой воин отнесется к девке как к вещи…
– И что? Это ж баба! Она и создана, дабы мужа ублажать! А уж служка какая-нибудь…
– Нет для меня ни смердов, ни рабов, ни низшего сословия, ни высшего. На этом и другие ветлужцы стоят. И пока моя… хм… полусотня меня уважает, пар свой они на рубке дров спускать будут!
– Сурово ты с ними…
– По Правде Ветлужской! В ней говорится, что звание воинское, как и чин боярский, по наследству не передается, каждый его заслужить может лишь с самых низов. И почести к нему, и богатство, если получится… Однако спрос строгий! С другой стороны, рисковать их головами в чужих распрях тоже никому не позволено! Потом за это можно своей лишиться на воеводском совете! Вот, к примеру, если я захочу просто так пограбить половецкий стан, то, даже если никого не потеряю, более мне дружину в поле не водить…
– Ты погоди со своей дружиной, ты мне про наследуемое ответь, – хмыкнул Веремуд. – Неужто у вас сын боярина бояричем величаться не будет?
– Угу. Даже перед законом нашим боярин сей будет отвечать так же, как и любой другой ветлужец. Да и стоит ему один раз опозориться – начинай опять с самого начала, а то и вовсе запретят служить!
– А какой позор с бабами потешиться? Ладно бы ваши были!
– А вот в этом и заключается суть! Относись к другим так же, как… Да ты слышал наш разговор с инязором! Что повторяться!
– И что, все следуют покону такому?
– Нет, – засмеялся на ходу Иван, однако смех этот прозвучал совсем неестественно и был скорее похож на вымученный кашель изрядно простудившегося человека. – Но, надеюсь, будут когда-нибудь. Может быть… Хотя бы кто-нибудь!
Глава 17Глухой угол
Солнце пекло немилосердно.
Конец долгого дня выдался тягостным, люди устали, и даже досужие разговоры на время прекратились. Весь переход после короткого дневного отдыха прошел в молчании и сопровождался лишь тяжелым дыханием бегущих людей и топотом лошадей.
Веремуд потряс баклажку с остатками воды и огляделся по сторонам, словно пытаясь по волшебству найти источник живительной влаги. Однако ни ручейка, ни родника поблизости не наблюдалось, и он скупыми глотками утолил жажду, бросив пустой сосуд в седельные сумки и с надеждой окинув взором спускающийся в лощину дозор.
Простые холщовые рубахи ветлужцев, грязные от пыли и разводов пота, перемежались с короткими кольчугами тех из них, кто, как понимал Веремуд, бежал сзади и спереди колонны в охранении. Именно одоспешенные вои в случае опасности должны были принять первый удар. Однако тащить на себе почти пуд доспехов и оружия в таком темпе было тяжело, поэтому при коротких остановках ратники постоянно сменялись. Насколько Веремуд понял, железными рубахами была обеспечена вся рать, и одно это заставляло его глядеть на ветлужцев с нескрываемым изумлением. Эти неполных три десятка воев в открытом бою вполне могли вырезать войско вдвое больше себя, а уж на равных потягаться с целой сотней неодоспешенных ратников.
Даже девицу они облачили в слегка великоватую ей кольчужку. А также водрузили на голову шлем, из-под которого забавным снопом выбивались ее многочисленные косички. Поскольку она была верхом, доспех не был такой уж для нее неодолимой тяготой, хотя иногда и заставлял ежиться от непривычной ноши на плечах. А как только Веремуд объявил, что они пересекают земли мокши, Важена и вовсе повеселела, и ее стройную фигуру можно было заметить в любом конце быстро передвигающегося отряда.
То она сцеплялась с ветлужским мастеровым, споря о лежащей впереди провинции Мардан, родине буртасов, то оттачивала свой змеиный язычок на ком-нибудь из воев, заставляя того рассказывать о своем житье-бытье на Ветлуге. Лишь к полусотнику она почему-то не приближалась, краснея при виде его, да и руса обходила стороной, помня, что он является причиной ее злоключений.
Задумавшись, Веремуд не заметил, как мерный цокот лошадей был прерван неожиданной остановкой. От головы колонны к ним шустро продвигался ратник, вернувшийся из дальнего дозора. Достигнув полусотника и слегка прищурившись на лучи закатного солнца, светившего ему прямо в глаза, он перевел дух и начал пересказывать последние новости:
– Иван, в четверти часа ходьбы отсюда колея наезженная пролегает. Судя по всему, ответвление от тракта в Путивль.
– ?..
– На такой же… э-э-э… дистанции от перекрестка конный отряд, сабель в сорок, одвуконь, с полным обозом.
– Направление?
– Нас еще не миновали, идут с запада, из последних сил, без дальней разведки и почти без головного дозора. Люди потрепаны, есть раненые, но возы не бросают и тащат их чуть ли не на себе.
– Из степи возвращаются… Кто?
– Не распознали. Но во главе сей рати вой такоже… – дозорный равнодушно кивнул на Веремуда, – с чубом!
– Вот как… – удивленно покрутил головой полусотник и зычно скомандовал: – Вздевай брони! Веремуд, со мной! Пельга, сгружай амуницию и веди пятерых конных за нами на подстраховку!
– Резону нет! Помочь не поможем, а людей потеряем всех. Подожди, когда весь отряд подтянется, если уж тебе так невтерпеж…
– Научил тебя на свою голову, Брут! – хмыкнул ветлужский предводитель, признавая свою неправоту, и нехотя добавил: – Но чуйка подсказывает, что встречать их надо как можно раньше, хотя бы на перекрестке, а то попутают нас с кем-нибудь… Так, мне коня! Догоняйте!
Короткая скачка по все расширяющейся тропе вынесла их на небольшую поляну, на краю которой застыли черными руинами обгорелые бревна какого-то сооружения. Веремуд успел уловить, как полусотник обменялся знаками с высунувшимся из-за развалин дозорным, и досадливо поморщился, стараясь не смотреть по сторонам.
Он не раз уже замечал, что если остается с Иваном наедине, то за ним всегда наблюдает хотя бы одна пара глаз, внимательно отслеживая все его движения. Наверняка и сейчас, выставив одного из дозорных почти на всеобщее обозрение, ветлужцы должны были поставить второго куда-нибудь за спину. Учитывая, что обычно в охранение отправлялось около четверти воев, а половина из них находилась в хвосте отряда, впереди должно быть не менее трех человек. Один из них вернулся конным, второй сидит за сгоревшим постоялым двором, а третий… Должен же кто-то следить за дорогой на восходе солнца? Или нет?
Веремуд тяжело вздохнул, соскочил с коня и нехотя пристроился рядом с полусотником. Чрезмерная подозрительность ветлужцев выматывала ему душу. Не то чтобы он желал сбежать или чем-нибудь навредить, но выкинуть что-нибудь вздорное и посмотреть, как этот третий отреагирует, ему очень хотелось. Однако понимал, что портить отношения с этими воями себе дороже – и доверие можно потерять, и жизнь.
Гнедой скакун выметнулся из-за поворота и остановился, взрывая копытами мягкую от нападавших в этом месте хвойных иголок землю. Миг, и всадник вновь рванул поводья, отправляя усталого коня в обратную сторону. С усилием взяв в намет, тот разметал хлопья пены по сухой траве и исчез за ближайшими деревьями.