— Простите, что принесла столько хлопот и неприятностей.
— Нет, вы принесли нам больше пользы, чем хлопот. Сначала я не придал этому большого значения. Так кто же вас сюда привел?
— Молодой высокий парень. Довел до лагеря, попрощался и ушел.
— Во что он был одет?
— В военных брюках, в сапогах. На голове пилотка со звездочкой. Только рубашка будто с чужого плеча.
— А оружие?
— Немецкая винтовка.
— Может, кто-то из группы Бойкача. Но почему он не зашел в лагерь? — высказал сомнение Ядловец.
Сергеев промолчал. Он помнил, что в группе подрывников ни у кого, кроме Володи, пилотки не было. Или перед расстрелом он сам отдал пилотку, или кто-то подобрал ее потом.
— Что же мы так сидим? Наверное, вы проголодались, — обратился комбриг к Саблиной. — Скажете потом: «Вот так побывала в гостях». И виноват в этом будет коллега вашего мужа — Сергеев.
Не успели они отойти от землянки, как подбежал Анатолий Зубенок. Пот выступил на его лице, парень часто и глубоко дышал. Глянув на незнакомую женщину, он обратился к Сергееву:
— Я к вам, товарищ комиссар!
Извинившись, Сергеев подозвал одного из проходивших неподалеку партизан и велел отвести Саблину на кухню. Комбриг и комиссар в ожидании смотрели на Зубенка.
— Ротный удрал, — тихо сказал тот.
— Как удрал? — нахмурился Сергеев.
— Запряг пару лошадей, посадил на подводу Зину и уехал. Я думал, в штаб, но заглянул в землянку, а там пусто. Все взяли с собой! Разрешите нам с хлопцами догнать его!
— Ничего, Толя, далеко Саблин не удерет, за ним уже поехали. Отдохни, скоро он будет здесь. Но почему вы не сообщили, что с Володей беда случилась?
— Думали, его повели к вам. А конвоиры вернулись и сказали, будто Бойкач пытался бежать и они его убили. Мы хотели похоронить его, но не нашли тело, а спросить было не у кого: конвоиры сразу куда-то уехали, и с тех пор их в лагере нет.
— Вот что, Толя, садись на моего коня и скачи в штаб соединения. Там никому ни слова. Передашь командиру мое письмо и вернешься с партизаном Тимохиным. Пойдем, я напишу. Или лучше подожди меня здесь.
Молодой партизан вскоре подвел к землянке оседланного коня. Вышел комиссар, взял повод и направился к Анатолию.
— Вот пакет. Садись и… быстрее возвращайся, — сказал он.
Толик заметил, что комиссар задумчив и вообще не имеет желания много говорить. Молча вскочил в седло и поехал.
Глядя вслед ему, Сергеев думал о том, что боевые действия воспитывают в человеке активность, держат его в напряжении, и смерть бойцов в борьбе с врагом воспринимается как закономерность. А вот внутренние чрезвычайные события ложатся на душу командира гнетущей тяжестью. Облизывая пересохшие губы, Сергеев хмуро зашагал к колодцу, чтобы глотнуть студеной воды.
10
Сын слушал рассказ матери и чувствовал, что она всеми силами старается скрыть свою тревогу. Мать говорила не гладко, как обычно, а из множества своих мыслей выбирала главные и высказывала их вопросительными фразами. Почему партизаны двое суток сидели возле их двора? Не договорился ли он встретиться с ними, а сам не пришел? Почему сын так одет и у него чужое оружие? Почему, почему… Володя жалел мать, но не хотел рассказывать ей о случившемся. Ведь Мария описала партизан, приходивших к ней, и хлопец сразу понял, кто это был — рыжеглазый с двумя подручными, надеялись тут прикончить его. Что же делать, как быть?
— Сынок, о чем ты задумался? — мать ласково погладила Володю по плечу. — Скажи, что случилось?
— Ничего, мама. Просто решил перейти в другой отряд. Зина замуж вышла…
— Только поэтому? Я еще раньше узнала, даже рада была. Ты молодой, найдешь другую девушку.
— Мама, я спрячу винтовку, оставлю пилотку, а ты дай мне переодеться. Нужно во всем гражданском быть, чтобы не задержали немцы.
— Куда ты?
— Пойду, пока не стемнело. Обо мне никому не говори.
— А если спросит Зина?..
— Как Зина может спросить?
— Она же здесь, у матери. Я, правда, с нею не разговаривала. Даже не здороваюсь. Подумаешь, променяла моего сына…
— И ей ничего не говори.
Мать принесла брюки, кепку, Володя переоделся, спрятал винтовку под поветью и через огород направился к болоту. Пройдя немного, остановился и оглянулся на деревню. Солнце малиновым огнем зажгло стекла в окнах его родной избы. Мать, наверное, прислонилась к окну и не сводит с сына глаз. Близился закат, и хлопец зашагал быстрее.
Солнце еще не успело скрыться, когда Бойкач вошел в тенистый сад около деревни Слобода. Хлопец заволновался: узнает ли его Валина мать, тетка Голубиха? В деревне было тихо, только изредка доносился шум машин и выкрики немцев. «А это еще что? — подумал Володя, увидев в отдалении палатки. — Неужели в семистах избах для гитлеровцев не хватило места? Но это к лучшему: возможно, в Валиной избе немцев нет. А посланцы Саблина сюда не пойдут».
По борозде, вдоль грядок, Бойкач подошел к дому, перешагнул невысокий заборчик и юркнул в сени. Постучался в дверь. Послышался топот ног, но никто не отозвался. Пришлось постучать еще раз. Дверь открыла женщина.
— Вы Валина мама? — спросил Володя.
— Да. Проходи, проходи.
— У вас немцев нет?
— Нет. А ты из Дубовой Гряды, сын Бойкача?
— Ага.
— Вместе с моей Валей учился. Она недавно рассказывала о тебе.
— Когда Валя была дома?
— Когда ты в Жлобин ходил. Как это ты так смело ходишь то в Жлобин, то сюда?
— Нужно, — улыбнулся Володя, окинув избу взглядом.
— Чужих тут нет, — успокоила его женщина. — В спальне моя меньшая, Галька, лежит, книжки читает. Я услышала стук в дверь и к ней, чтобы спрятала: книги-те советские.
— Почему же Галя не выходит из спальни?
— А разве Валя не рассказывала, какое у нас несчастье?
— Нет.
— Ой, детки мои…
Женщина вздохнула, на чистом, красивом лице ее, вокруг глаз и губ, появилось множество горьких морщинок. Володе стало неловко за свой вопрос. Еще не зная, что могло так больно задеть ее, он уже жалел и Валю, и Валину мать.
— В прошлом году это случилось, — заговорила хозяйка. — Я стояла возле ворот и не заметила, как из улочки выскочил на коне бургомистр Бодягин. Остановился и спрашивает: «Ты здесь живешь, Татьяна Николаевна?» Я ответила: здесь. Бургомистр спрыгнул на землю и велел идти в избу. Сначала он меня намеками запугивал: я, мол, жена лейтенанта Красной Армии, значит, семья большевистская. Сказал, что для охраны семьи хочет остановиться у нас на квартире. Но я уже знала, какой это гад и как он относится к нашим людям. Сразу поняла, с какими намерениями явился. Нет, говорю, пан бургомистр, не туда вы попали, сама за своими детьми присмотрю. С тех пор и не стало жизни. Через несколько дней приезжают двое немцев с полицейскими: обыск делать, рацию искать. Начали копаться в шкафу, нашли колечко, еще мамой мне подаренное, забрали и его, и два отреза на костюм, и белье мужа. И нужно же было Гале подойти к немцу в ту минуту, когда тот взял ее вышитое льняное платьице. Девочка вырвала платье из его рук, а гитлеровец, как разъяренный зверь, ударил ее в позвоночник подкованным сапогом… Галя упала… С тех пор и не поднимается. Иной раз попробую поставить ее на ноги, они еле двигаются. Все лежит и читает, читает… А то закроет книжку и сама себе говорит: «Зачем человеку, находящемуся в подчинении врага, доброе сердце и душа? В первую очередь они нужны тем, в подчинении у кого находятся другие люди». Боюсь я за нее… Слава богу, что уничтожили Бодягина: он бы совсем извел нас…
Володя молчал. Даже не признался, что он убил бургомистра. Сидел и думал, что у каждого человека свое горе. Наконец спросил:
— Теперь стало спокойнее?
— Немцы в нашей семье не задерживаются. Узнают, что дочь больна, и сразу за дверь. А переводчик наш, русский. Бывает почти каждый день. Сначала мы боялись его, но постепенно привыкли. Пригляделись бы вы к нему, может, и вам пригодится. Откуда-то узнал, что у меня дочь в партизанах, муж — командир Красной Армии. Приходит и чуть не умоляет помочь ему встретиться с партизанами. Спрашивает, когда Валя домой придет. Галя верит ему, а я боюсь. Он у самого генерала служит. Молодой, родители живут в Москве. Немцы раненого взяли в плен, вылечили, и теперь он у них… Да вон он, бежит. Наверное, к нам.
— Скажите, что я родственник. Из Нивок.
Открылась дверь, и в избу вошел переводчик. Поздоровался, протянул Володе руку и назвал свою фамилию: Данилов. Володя еще никогда не видел таких переводчиков. Обычно гитлеровцы не брали наших людей, знающих немецкий язык, на постоянную службу. Положение переводчиков было незавидное: они носили гражданскую одежду и только изредка получали подачки. А Данилов удивил хлопца: одет в немецкую офицерскую форму, пистолет в кобуре на левом боку. Синеглазый блондин лет двадцати пяти, высокий, стройный. Если чем и отличался от арийцев, так живыми движениями и широкими жестами. Он быстро прошел к Гале, что-то сказал ей, вернулся и спросил:
— Откуда у вас этот молодой человек?
— Мой племянник, издалека.
— А он похож на вас. Зажгите же лампу, не жалейте керосина, еще принесу.
— Заговорились мы, я и забыла.
— Вы что такой грустный, товарищ? — положил Данилов руку Володе на плечо.
— Да так…
— Наверное, хотели Валю увидеть?
— Так ее же в Германию увезли.
— Не грустите, она уже была дома. Что же вы, Татьяна Николаевна, не сказали племяннику о Вале?
— Если вы о ней больше меня знаете, вы и скажите.
— Одна Галя меня понимает и не боится.
— Может, напрасно, — осторожно заметил Володя.
— О, так и вы, очевидно, знаете, где Валя.
— Я все знаю, только не знаю, где теперь фронт.
— Что, своих никак не дождетесь? Девушка в партизанах, а он, такой парень, чего-то ждет. Если бы все вели себя так пассивно, наша дивизия, думаю, не находилась бы здесь.
— Ваша дивизия?
— По привычке так называю. Я давно мечтал попасть в Белоруссию и наконец попал.