Представляя себе гибель катера и его ненавистных пассажиров, Володя спешил, не чувствуя ног под собой. И только когда пропотевшая гимнастерка начала прилипать к спине, он пошел медленнее. Добравшись до леса, сел на невысокий пенек, сбросил вещевой мешок, достал из него хлеб и банку свиной тушенки, полученные в госпитале. Потом вытащил хромовые сапоги, расправил их, стер пыль, вынул из голенища кусочек душистого мыла и разложил все это перед собой. «Зиночке и не снилось, что я ей привез. Хотя она, пожалуй, не ожидает, что я вернусь», — подумал Володя. Он открыл консервы, отрезал ломоть хлеба и с аппетитом начал есть, не сводя глаз с сапог. Вспомнилось, какая дрянная обувь была у Зины, сколько мозолей натерла из-за нее.
Солнце быстро садилось. Собрав вещи в мешок, хлопец, не торопясь, зашагал по лесу. Тут ему были знакомы все тропинки. Помнил и место, где разместилась бригада, и решил добираться туда напрямик. Опасность могла угрожать только со стороны железной дороги, но Володя знал, что партизаны блокировали ее и поезда пока не ходят. В лесу стояла тишина. Пробравшись через чащобу, хлопец вышел на небольшую поляну, залитую лучами заходящего солнца, и увидел на противоположной стороне ее лосиху. А рядом топтался, тыкался мордой ей в пах маленький лосенок. «Ишь ты, красавица какая, — улыбнулся Володя, — не одну блокаду пережила, а фашистам на глаза не попалась…» И только успел подумать это, как лосиха насторожилась, переступила задними ногами, оттолкнула боком лосенка и прыгнула. Передняя нога ее безжизненно болталась.
Володя нахмурился. Пристрелить животное, чтобы не мучилось? Но рядом — лосенок. Без матери и он пропадет.
У партизан существовал неписаный закон: лосей не убивать. А вот гитлеровцы в последние годы войны были злые, они не только уничтожали лес, но и старались загубить в нем все живое. «Не спрятались и вы от них, проклятых», — глядя на лосенка, думал Володя. А лосенок продолжал топтаться возле матери, тянуться к ее соскам. Что ему до того, что раненая лосиха потеряла много крови, что в сосках ее нет молока! Малышу дай есть.
Володя начал потихоньку пятиться в кусты, чтобы обойти поляну стороной, не нарушая покоя животных. Дальше и дальше вела его тропинка…
Но вот, наконец, и мертвая полоса вдоль железной дороги. Прежде Володя бывал здесь и видел свеженаваленные большие сосны, ели, березы. Сейчас они опалены огнем, и только торчат вверх черные разлапистые сучья да кое-где из земли робко показываются вопросительными знаками ростки папоротника.
«Зря фашисты уничтожили лес, все равно не позволим отремонтировать дорогу», — подумал юноша и сбежал с насыпи. По ту сторону ее начинался Алес. Как бы хорошо человек ни знал этот лес, ориентироваться в нем в сумерках все равно было трудно.
По травянистой поляне хлопец зашагал на север, к просеке, откуда путь ведет к Вороньему лугу, к базе бригады. Запасшись паролем на ближайшие двое суток, он не опасался встречи с партизанским постом. Поэтому и не удивился, услышав щелчок затвора винтовки и тотчас за ним неуверенный голос еще, как видно, не обстрелянного хлопца:
— Стой! Кто идет? Пароль!
Володя произнес пароль и, не требуя ответа, направился к часовому.
— Вы к кому? — спросил тот.
— Мне нужен Сергеев.
— Он здесь. Идите по этой тропинке.
Пришлось Володе еще не раз называть пароль, прежде чем он добрался до шалаша комиссара бригады. Сергеев уже спал, и едва часовой разбудил его, комиссар осветил вошедших электрическим фонариком. Только тут он узнал своего старого друга. Обнял юношу, крепко прижал к груди. Володя зажмурил глаза, стараясь сдержать слезы.
— Чего молчишь? Скажи хоть слово! — потряс его Сергеев.
— Как только приземлился, почему-то пропала охота разговаривать.
— Есть хочешь? — спросил командир.
— Нет, недавно поужинал.
— Тогда ложись рядом со мной.
— Это другое дело, отдохнуть надо, — складывая свои вещи в угол, сказал Володя.
Сергеев выключил фонарик. Володя снял сапоги и лег.
— Рассказывайте, Александр Данилович, как вы тут воюете, — попросил он.
— Туго, брат, было, очень туго. Страшнейшая блокада прошла. Немцев — не счесть, танки, самолеты… Но бригада вышла из-под удара. Болота нас выручили. Гитлеровцы бросились прочесывать глухие леса, а мы пробрались к ним в тыл и разместились на болоте возле Дубовой Гряды. Очень жалко мирных жителей. Фашисты издевались над ними, стреляли, жгли. Теперь большая немецкая часть стоит в Шатилках и Жлобине. Поэтому наши действия пока скованы.
— А как Дубовая Гряда?
— Цела. Теперь она уже не лесная деревня, и гитлеровцы обошли ее. Видел я твою маму. Специально наведался.
— Ну, и как она там?
— Все расспрашивала, перелетел ли ты линию фронта.
— А группа наша где?
— Молодцы ребята. Все живы, много диверсий совершили. У нас ведь теперь три отряда, твоя группа осталась в «Буденовце». Правда, не в самом отряде, а в специальной саперной роте. Командует ротой бывший политрук — сапер Петр Егорович Саблин. Рота строит бригадный госпиталь, а командир, хорошо знающий подрывное дело, взялся подготовить еще одну-две группы. Твоих передали им, чтобы хлопцы поделились своим опытом.
— Значит, моим командиром будет ваш коллега?
— Да, боевой парень. Награжден орденом Красного Знамени еще за бои в финскую.
— И в армии был политруком роты? Нужно было на отряд поставить: такой командир — находка. В госпитале расспрашивали, какие у нас должности есть, так я обстрелянным солдатам объяснял, что у партизан они командовали бы взводами.
— Знаешь ли, Саблин-то, конечно, политрук, однако слишком долго отсиживался.
— Не понимаю вас. Где отсиживался?
— Когда большая птица линяет, она сидит в глухой чаще, там безопаснее. Думаю, что и Саблин долго колебался, прежде чем к нам пришел. В качестве оправдания приводил всякие доводы. Мол, хозяйка, у которой он находился, дала в волостной управе подписку, что он никуда не уйдет, а у хозяйки — дети. Возможно, и так. Но в нынешнее время коммунист не смеет и одной ногой становиться в трясину: засосет. А он подписок испугался.
— Но ведь и вы пробыли в деревне до сорок второго…
— В деревне? — комиссар горько усмехнулся. — Нет: раны заставили скрываться у хороших людей. Улавливаешь разницу? Впрочем, дело не в этом. Саблин тебя не знает. Нужно будет сказать ему, чтобы подобрал хороших ребят для Миколы. А ты опять возглавишь свою группу.
Слушал Володя, что говорит его старший друг, отвечал на вопросы, а спросить о Зине так и не решился. Незаметно задремал.
— Спи, спи, — сказал Сергеев. — Завтра расскажешь о Большой земле.
2
Отрезок железной дороги Жлобин — Красный Берег гитлеровцы считали наименее опасным. Вдоль насыпи они вырубили снегозадержательные полосы из акаций и елей, и теперь дорога была как на ладони. Многие деревни, находившиеся вблизи полотна, фашисты сожгли, а крестьянам запретили пахать землю и вообще появляться на этих участках. Лес начинался километрах в пяти от насыпи, и только в одном месте мелкий березняк с соснячком клином врезался в поле, на краю которого раскинулась деревня Залесье. Небольшое заросшее болотце делило деревню на две части. Летом болотце пересыхало, и лишь посередине его бежал полноводный ручей.
Почему гитлеровцы не сожгли Залесье, толком никто не знал. Старики говорили, что деревню защитила церковь, возвышавшаяся над избами прогнившей луковицей своего древнего купола. Те, кто помоложе, считали, что их деревню немцы сохранили с какой-то лишь им известной целью. Ведь фашисты отлично знали, что в Залесье партизаны наведываются чаще, чем в те селения, которые они сожгли. Во время блокады каратели окружили Залесье и ждали команды, чтобы расправиться с деревней. Но из Жлобина вместе с эсэсовским офицером примчался на автомобиле священник. Офицер в присутствии попа приказал снять блокаду. Это и послужило основанием для различных предположений.
Первой после снятия блокады приехала в Залесье на лошадях диверсионная группа во главе с Миколой Вересовым. Партизаны разместились у знакомого крестьянина. Микола напился воды и сразу исчез. Пересек болотце и пошел за церковь, на кладбище, откуда была хорошо видна железная дорога. Влез на ветвистый дуб и долго наблюдал в бинокль. Хлопец считал, что после блокады немцы ослабят охрану дороги. И действительно, на километровом отрезке пути он заметил всего лишь двух гитлеровцев. Правда, на крыше кирпичного здания возле переезда, в специально сделанной клетке, сидел наблюдатель. «Стемнеет, там ему нечего будет делать, слезет. Патруль метрах в трехстах от здания поворачивает назад. Если у них такая же охрана и по ночам, подорвать эшелон сможем», — решил Микола.
Солнце опускалось все ниже. Микола хотел уже возвращаться к ребятам: нужно было выкопать спрятанную на огороде хозяина взрывчатку, подготовиться и с наступлением темноты двигаться к дороге. Но вдруг заметил, как наблюдатель начал спускаться с крыши. Ну ка, куда он пойдет? Ведь в кирпичном доме немцы никогда не ночуют. Обычно на засады их развозит поезд или автомашины, прибывающие из Жлобина. Однако сейчас наблюдатель из-за дома не показывался. Куда же он подевался?
Внимательно всмотревшись, Микола заметил за небольшим кустарником, росшим возле дома, какие-то сооружения, часть стены. Он насторожился. Через несколько минут из дома вышли двенадцать фашистов. Проследить, где они разместились в засады, не составило труда. Метров на двести от дзота не остановился ни один солдат. «Это хорошо, — подумал парень, — я подойду к вам под самый нос, к дому». И, спустившись с дуба, он быстро направился к своим.
Через полчаса группа подрывников обошла болотце и по низинному выгону гуськом зашагала в сторону железной дороги. Невдалеке, в лужице, плескались ребятишки. Увидев вооруженных людей, они подхватили одежду и без оглядки помчались в деревню.
— Видите, что натворили фашисты? Дети своих начали бояться, — сказал Анатолий Зубенок. — Раньше этого не было. Помните, как они за нами бегали. Некоторые даже просили: «Дяденька, дай стрельнуть…»