— Товарищи, давайте отложим собрание, или проведите его без меня.
— Нельзя, ты же виновник этого собрания, — сказал командир отряда.
— Верните мой автомат и выделите несколько смелых хлопцев. Если нельзя, пойду один. Я не могу задерживаться!
Командиры переглянулись.
— Прежняя твоя группа пока бездействует, — произнес Воробейчик, — ее и возьми. А собрание отложим. Ты голоден? Сходи на кухню, поешь, пока подготовят все необходимое.
Узнав, что Бойкач опять возглавил их группу, подрывники тоже примчались на кухню. Женщины начали ругаться: не дают хлопцу поесть. А Володя отложил ложку, поднялся из-за дощатого стола и ушел вместе с друзьями.
Только Валя почему-то не подошла к нему вместе со всеми, так и стояла в стороне. Володя сам подбежал к ней, поздоровался. Девушка покраснела и стыдливо опустила глаза.
Лишь по дороге в Слободу, когда они немножко отстали от ребят, Валя призналась, почему так неловко себя чувствовала. О расстреле Володи она узнала в тот день, когда Саблин с Зиной готовились покинуть отряд. Девушка расплакалась на глазах у всех, обругала Саблина, последними словами обозвала Зину и упрекнула, что Володю погубил только она. Кое-кто начал злословить: мол, плачет по Бойкачу, любила, видно.
— А мне тебя жалко было, — продолжала Валя. — Вспомнила, как в школе за одной партой сидели, как ты любил шутить. Уроки не слушал, все меня рисовал. Я, глупая, даже учительнице пожаловалась.
— А я и слушал и рисовал. Помню тот случай. Историчка сказала, что еще один Цезарь нашелся. Только позднее узнал, что Цезарь умел выслушивать сразу нескольких человек и каждому давать нужный ответ.
— Ты ведь таким и был: разговариваешь со мной, а вызовет учитель, и ответишь, что он объяснял.
— Значит, только за это меня теперь и жалела?
— Нет, вообще было жалко… Наслушалась, каким ты был воякой, и гордилась тобой.
— Неужели больше не будешь гордиться?
— Посмотрим, — сверкнул из-под верхней губы девушки белый ряд зубов.
— Чему ты смеешься?
— Как-то легко и весело стало. Кажется, так бы шла и шла.
— Понятно, но чтобы впереди была такая охрана, как сейчас.
— Ребята переживали за тебя. Даже в погоню за Саблиным бросились, но он, гад, исчез. Догнали Зину, да что с нее возьмешь? Говорила, что как только отъехали от лагеря, Саблин взял автомат и в лес, а ей приказал возвращаться к матери. Ты знаешь, никакой Саблин не политрук. Был рядовым красноармейцем, фамилия — Копыцкий, где-то что-то натворил, его и послали в Ломжу, в строительный батальон из таких же провинившихся. А настоящий политрук Саблин тоже был в Ломже, только в другой части. При отступлении Копыцкий присосался к нему. В штабе соединения есть бывший сержант, отступавший вместе с политруком до тех пор, пока в одном из боев они не расстались. А Копыцкий остался с Саблиным и, видимо, вытащил у политрука документы. Очевидно, в бою политрук был или убит, или ранен.
— Боже мой, — поморщился Володя, — зачем же я бросал себе и ему под ноги гранату! Надо было дать очередь из автомата, и все!
— Поэтому за тебя и переживали так.
— Где он теперь может быть?
— Разведчики ищут.
— Придется мне самому заняться поисками.
— Зачем? Думаешь, так легко возьмешь?
— Только бы на след напасть. Почему мне сразу никто о Саблине-Копыцком не рассказал?
— Так приелось, что казалось, все знают.
Володя поднял голову. Закачалась под ногами земля, и в глазах замельтешило предвечернее небо. Он ухватился за Валину руку.
— Что с тобой? — спросила девушка.
— Знаешь, только сейчас с меня схлынуло напряжение. Все же я был прав. Прав не в поступках, а в мыслях. Но довольно об этом подонке… Я ведь был у твоей мамы и две ночи провел у вас дома.
— Ты шутишь?
— Нет, Валечка, говорю правду. Ты так похожа на маму. Я ей сказал, что, как только окончится война, мы поженимся.
Валя опять покраснела. А багряный закат еще больше румянил ее лицо. Володя взглянул на нее, и ему показалось, что он идет рядом с Зиной, прежней, своей Зиной.
— А как реагировала Зина на мою смерть? — спросил хлопец.
— Так же, как и тогда, когда тебя отправляли в госпиталь.
— Она же меня любила.
— Кто, она? — нахмурилась Валя. — Она стала командиршей и гордилась этим.
— Раньше она…
— Пойдем быстрее, догоним ребят.
— Ну, что ты, Валечка?
— Не хочу слушать такие рассуждения о Зине! Не хочу! Ты не понял ее. Все мы плакали, а она улыбалась и, наверное, была довольна геройским поступком своего мужа.
Володя задумался. Его первый шаг в любви на всю жизнь останется большим уроком. В госпитале он не понял стихотворения Симонова «Жди меня». Думал, что оно адресовано каким-то другим женщинам, а не его девушке.
— Ты кого-нибудь любишь? — спросил у Вали.
— Почему вдруг такой вопрос?
— Да так…
— Я не Зина, чтобы одного любить, а за другого идти замуж. И пока не успела влюбиться.
— Но тебя, наверное, многие любят.
— Ну и что? — рассмеялась девушка.
— Валечка, сегодня у нас будет время зайти к твоей маме. Зайдем?
— Там же немцы!
— Я только сегодня утром оттуда. Или стесняешься идти вместе со мной?
— Если ты так говоришь, значит, я напрасно плакала о тебе.
Хлопца так тронули эти слова, что он умолк, взял девушку за руку и долго не выпускал ее. Догорали последние августовские цветы, от лучей заходящего солнца розовела стерня на поле. Лишь болото, поросшее лозой и березняком, казалось серым.
Валя не отнимала руку, хотя ребята изредка оглядывались: не далеко ли они оторвались от командира. И чувства, и мысли девушки были теперь совсем иными, чем накануне и даже сегодня утром. Они изменились только в тот миг, когда Воробейчик объявил, что группу опять возглавит Володя Бойкач. Он представлялся ей не командиром, а скорее журавлем, ведущим за собой клин, вожаком, которому верят все птицы. Ведь еще вчера хлопцы неохотно отправлялись на задание, а сама Валя подумывала, не вернуться ли ей на кухню. А сегодня, быть может, потому, что оживились ребята, и у нее словно крылья выросли.
— О чем ты думаешь? — спросил Володя.
— Если б ты только знал…
— О чем же?
— Не скажу.
— Ну и не говори. А как Пылила к тебе относится?
— Близко не подходит. Говорит, что очень боялся тебя.
— Значит, он был доволен, что меня не стало?
— Сначала и я так думала, а потом убедилась, что он жалел тебя. Даже признался: «Пускай бы Володя выгнал меня из группы, а сам остался жив».
— Ты простила его?
— Злость уже давно прошла.
— Пускай воюет. И я не буду о том случае вспоминать.
Солнце спряталось, и хлопцы остановились: ждали командира.
— Что, устали?
— Нет. Не знаем куда дальше идти.
— Пойдем вместе. Придется подождать до двенадцати часов. Можем в стожке на болоте отдохнуть. — И вдруг, вспомнив свое обещание, добавил: — Вы отдыхайте, а мы в Валей в Слободу сходим, к ее матери.
Толик Зубенок рассмеялся:
— Как у тебя все просто: «Сходим в Слободу». А там целая немецкая дивизия стоит!
— Ну так что? — засмеялся и Бойкач. — Это же безопаснее: зайти в деревню в такое время. А главное, мы знаем, что там дивизия. Другое дело, если бы мы отправились туда, не догадываясь, что по деревне шляется десяток гитлеровцев. Все избы немцы не заняли, большинство солдат в палатках. Так что на каждой борозде не стоят. Значит, иди смело. Любой враг не страшен, если тебе о нем известно.
Диверсанты внимательно слушали командира. Пылила даже забежал вперед, чтобы шагать рядом с Володей.
Партизаны вышли на торфяную тропинку и растянулись цепочкой. Возле стожка ребята остановились, а Володя и Валя пошли дальше.
Татьяна Николаевна обрадовалась дочери, но растерялась, увидев Володю. Утром, когда уходил, парень выглядел совсем иначе. А сейчас — в военной гимнастерке, с автоматом. Только покрасневшие веки выдавали его усталость.
… — Приляг на диван, отдохни, — заметив это, посоветовала хозяйка. И Бойкач охотно согласился.
Спал он недолго и проснулся сам. Хотя Валя разговаривала с матерью шепотом, но обрывки некоторых фраз он слышал. Услыхал и то, как мать вспомнила сына какого-то Гута, — мол, часто заходит и спрашивает о Вале. Девушка ответила, что она ненавидит этого паршивца и советует гнать его из хаты.
Володя встал, взял автомат и вышел на кухню. Была половина одиннадцатого.
— Ну, нам пора. Пока доберемся до хлопцев, оттуда на место… Пошли, Валечка.
— Пошли.
— Детки мои, пускай вам бог поможет, — вздохнула мать и провела их в огород.
Болото казалось необычайно таинственным, словно и оно насторожилось, замерло в тревожном ожидании. Но партизаны возле стожка чувствовали себя привычно. А состояние Данилова Володя представлял себе без труда: переводчик готовится к первой своей диверсии. Это всегда связано с огромным душевным напряжением.
— В чем заключается наша задача сегодня? — спросил Пылила, когда подошел командир.
— Она может быть и большой, и незначительной. Если немцы бросятся в погоню за переводчиком и пленными, дело усложнится. Придется вступить в бой и отсечь преследователей. А если нет, все просто: встретим беглецов и сразу уйдем. Давайте потихоньку двигаться к условленному месту.
Командир повел группу напрямик, но не для того, чтобы быстрее добраться, а ради предосторожности. Мало ли что может быть! Если фашисты устроили засаду, так наверняка поблизости от того места, куда должны прийти партизаны.
Шли тихо, сапоги глубоко погружались в мягкий мох. В Слободе уже светилось мало окон. В Карабанчиковой избе было темно.
— Остановимся пока здесь. Когда услышите взрывы, все бегом за мной.
Скоро двенадцать. Все замерли в ожидании взрыва, и каждый по-своему представлял его себе. Но вместо взрыва за двадцать минут до полуночи от Карабанчиковой избы донеслась короткая автоматная очередь. У Володи мелькнула мысль, что все планировалось не так. Почему автоматная стрельба? И вдруг — два глухих взрыва, вверх взвились яркие языки пламени. Бойкач бросился вперед, группа за ним.