Минуты две после взрывов в деревне царила тишина, потом послышались окрики по-немецки. Затрещали винтовочные и пистолетные выстрелы, взвились ракеты. Вдруг Володя увидел, что прямо на них бежит человек. Упал, вскочил и подбежал совсем близко, и тут Бойкач узнал Данилова.
— Продал, гад, — едва переводя дух, сказал переводчик. — Пошли отсюда скорей…
— Собак в дивизии нет? — спросил Володя.
— Нет.
— Тогда по тропинке, так быстрее.
Остановились партизаны только на краю соснового леса близ деревни Дубравка. И отсюда было видно зарево над Слободой. Володя начал расспрашивать Данилова, что же случилось.
— Я сделал все, как договорились. Условился с пленным, который имел влияние на остальных. Они взяли с собой топор, чтобы оглушить часового в предбаннике и прийти ко мне. Но в половине двенадцатого прибегает капитан Генрих, он немец, но друг не только мне, а всем русским, и говорит: «Данилов, немедленно беги, тебя повесят. Новый пленный предал вас». Генрих живет как раз около бани. Пленный… как же его фамилия… Я спрашивал… Копытка… Копыткин…
— Может, Копыцкий? — подсказал Зубенок.
— Вот, вот, Копыцкий! Он постучался к капитану в окно. Генрих вышел, пленный его за руку и поволок к бане. Часовой еще не поднял тревогу, но стоял во дворе, направив винтовку на дверь бани. Капитан вернулся, взял нескольких солдат и опять к бане. Обыскали всех пленных и у одного нашли за поясом топор. А Копыцкий в это время кричал, что их подговорил Данилов и что они хотели убить генерала. Генрих оставил солдат и скорее ко мне. А я уже успел помещение бензином облить. Что, думаю, делать? И тут же решил. Возле двери топтался мой напарник. Я к нему, дал очередь в упор и бросил две гранаты через окно в комнату генерала. Поджег угол избы и побежал.
Хлопцы внимательно слушали переводчика. В его рассказе Володя не уловил и нотки фальши.
— Как ты говорила, Валя, настоящая фамилия Саблина? — спросил он.
— В том-то и дело, что предал Копыцкий, бывший Саблин, — сказал Зубенок.
— Вы что, знаете его? — удивился Данилов. — Он же недавно в Жлобине из эшелона сбежал.
— И вы поверили негодяю! Нужно было пленным сначала его прикончить, потом часового, — вмешался Пылила.
— Откуда мне было знать, что так получится.
— Как вы думаете, что сделают с пленными?
— Расстреляют…
— А Копыцкий?
— Этот в гору пойдет. Станет чем-то вроде старшины: будет гонять людей на работу, участвовать в облавах. А может и разведка использовать. Скорее всего, она его и подберет.
— Есть ли возможность с ним рассчитаться? — задал давно назревший вопрос Бойкач.
— Это не очень трудно. Пока он будет на побегушках: ездить с людьми в лес, возить зерно на станцию. Понятно, не один, командовать будут солдаты. Но деревня большая, вместе по избам они ходить не станут. Вот где-нибудь во дворе его и прижать. Только он откормленный, здоровый, с таким не легко справиться.
— Возьму карабин и бесшумку.
— Что за бесшумка?
— Приспособление для бесшумной стрельбы.
— Тогда все просто.
— Что ж, пойдем в Дубравку, отдохнем, а завтра направим в Слободу на разведку какую-либо женщину.
В Дубравке партизаны зашли к деду Тимоху. Володя знал его еще с довоенных времен. Дед Тимох был отличным охотником. Бывало, идут мальчишки из школы, а он навстречу уже с лисой или парой зайцев. В первые дни оккупации старика арестовали, требовали, чтобы отдал ружье, но он выстоял, не отдал. И в прошлом году одним выстрелом, картечью, двух немецких обходчиков на железной дороге уложил. Случилось так, что зашли к деду две девушки-разведчицы, у той и другой только пистолеты, а надо через железнодорожное полотно перебраться. Сунулись — гитлеровцы обстреляли. Тогда дед Тимох с ними и расправился.
Впустив партизан в избу, старик поджег смоляк на припечке и осмотрел хлопцев.
— Всех будто знаю, а кто вы? — спросил он у переводчика.
Данилов пожал плечами и улыбнулся.
— Что, нашего языка не знаешь?
— Почему? Знаю.
— Значит, наш. А я гляжу на фуражку, на мундир и думаю, что хлопцы где-то офицера поймали.
— Нет, дедуля, это партизан. А форма такая ему нужна, — сказал Володя.
— Старуха моя приболела, так я сам вас покормлю.
Тимох ушел в боковушку и вернулся с миской огурцов и куском сала. Партизаны сели к столу.
— Нет ли в вашей деревне женщины, у которой какие-нибудь родственники живут в Слободе? — поинтересовался Бойкач.
— Подожди, подумаю, — старик начал пятерней расчесывать седую бороду и вслух перечислять: — У Авдотьи нет, у Зины нет, у Нади нет, вот у Алены есть, она сама из Слободы, сюда замуж вышла.
— Молодая?
— Нет, уже порох сыплется.
— Сможет ли она там что-нибудь узнать, заметить?
— Ого, баба хитрющая!
— Где бы нам отдохнуть малость?
— Девушке я на кушетке постелю, а вы давайте на сеновал. А я спать не буду.
— Почему?
— Пойду на улицу. А вдруг немцев откуда-нибудь принесет, так я издалека услышу.
Правильно это или нет, но Володя обычно не ставил часовых. Сергеев ругал его за это — не помогало. Диверсанты нередко ночуют в деревнях, где находится враг. Сколько раз группа проводила дни и ночи в той же Слободе! Проберутся во двор надежного человека, разместятся на сеновале и спят. По улице проедут немцы, полицаи, где-то около леса окружат и перетрясут несколько дворов, а группа в безопасности. Там, где немцы стоят, они не бегают каждый день с обысками. А поставь часового, тот сразу поднимет тревогу. Нет, лучше хорошенько отдохнуть, подложить мину под бок врагу и в путь.
Правда, хозяева все равно тревожатся, сами охраняют партизан, как сегодня дед Тимох. Такую охрану Володя признавал. Старик может и с немцами поговорить, и почувствовать их намерение: поедут ли они дальше или остановятся в деревне.
Дед вернулся в хату на рассвете. Бойкач услышал, как стукнула дверь, спрыгнул с сеновала и тоже вошел в избу.
— Знаешь, сынок, над Слободой полыхало зарево и все время взлетали ракеты, — встретил его хозяин. — Туда опасно идти, что-то случилось.
— Знаю, на немецкого генерала было покушение. Неизвестно, чем все кончилось. Алена от вас далеко живет?
— Нет, через дом.
— Как она к партизанам?
— У нее же сын в армии, лейтенант.
— Надо сходить к ней.
— Лучше сюда позвать.
— Позовите, дедушка.
Старик ушел. С кушетки доносилось ровное дыхание Вали. Володя подошел и прижался лицом к ее щеке. Сразу вспорхнули черные ресницы, девушка закрыла ладонью глаза, улыбнулась:
— Это ты? Я такой сон видела…
— Хороший?
— Не знаю, видела тебя… Потом расскажу, посплю еще немножко.
Но звякнула щеколда, и в избу вошли дед Тимох с Аленой. По усталым выцветшим глазам, по морщинам на лице женщины было видно, что она пережила немало невзгод. И сейчас глаза ее были влажные.
Как выяснилось, в сорок первом году пьяный фашист застрелил ее мужа. А год назад гитлеровцы схватили в Жлобине на базаре дочь и увезли в Германию.
— Скажите, у вас есть в Слободе родственники? — спросил у тетки Алены Володя.
— Как же, сестра.
— Где она живет?
— Около моста.
— Недалеко от колхозной бани?
— Ага…
— Чудесно. Тетенька, мы вас очень просим сходить в Слободу и узнать, что там случилось этой ночью. Может быть, сестра знает.
— Я к ней сама собиралась, да все некогда было. Сейчас и пойду. А потом зайти к вам?
— Да, сюда. Очень прошу.
Женщина ушла. Старик отправился на другую половину избы, к больной жене. А Володя сел и задумался: не сбегать ли за это время в Дубовую Гряду, к матери? Она, наверное, волнуется за него.
Встала Валя.
— Рано, могла бы еще поспать, — сказал хлопец. — А я хочу в Дубовую Гряду пробежаться.
— Зину навестить? — усмехнулась девушка.
— Я и не думал о ней.
— Боялся Копыцкого, поэтому и не подходил. А теперь можно.
— Это ты ее ревновала к Копыцкому, он тебя тоже любил.
— Любил, когда я только что пришла в отряд. Тогда я, глупая, плакала. А теперь поняла: мало ли что командир, все равно оплеухой надо отвечать.
— Не знал, что ты такая сердитая. И мне надо тебя опасаться?
— Ты — другое дело, — отвернулась Валя к окну.
Володя подошел и погладил ее по волосам, крупными волнами спадавшим на плечи. Объяснил, что его мать наверняка знает, в какое положение он попал, и, конечно же, нашла в малиннике место, где на него устроили засаду.
— Сходим к ней, Валечка, а? — спросил хлопец.
Девушка не ответила, села на край кушетки, натянула сапоги и лишь после этого произнесла:
— Пойдем.
Володя тихонько открыл дверь в соседнюю комнату:
— Дедуля, пускай хлопцы спят. Мы с Валей сходим в Дубовую Гряду и скоро вернемся.
— Ладно, скажу им.
Утреннее солнце уже светило, но еще не грело. Серым разливом стоял в низинах туман. Над кладбищем возле Дубовой Гряды носилось и драло горло воронье.
— Ты бывала в нашей деревне? — спросил Володя, когда невдалеке показались окраинные избы.
— Нет.
— Видишь, как убого она теперь выглядит. А посмотрела бы с этого пригорка перед войной! Вон там стояла целая гряда дубов. Стройные, высоченные. Немцы спилили их. Часть вывезли, часть еще лежит. С некоторых кора облупилась, и они стали похожи на гигантские кости мамонтов.
— У меня что-то сердце щемит. И на душе так, как было, когда убегала из немецкого эшелона, — призналась Валя.
— Почему?
— Если бы с группой, а то одна к твоей матери иду. Ведь все знают, что ты дружил с Зиной, и вдруг явлюсь я.
— Моя мама добрая, но и ревнивая. Узнала, что Зина вышла замуж, еще выше голову подняла и говорит: «Подумаешь, мой сын ей нехорош! У него не такая будет!» Вот и познакомлю с тобой.
— А для чего, для насмешки?
— Для какой насмешки? Ты же… красивая и умная, — последние слова Володя произнес смущенно.
Отношения между молодыми людьми с каждым днем теплели, и от этого разговаривать им становилось труднее. Это не то, что в шутку сказать: я тебя люблю. Чем чаще виделся он с Валей, тем больше сковывали его какие-то неясные волнующие чувства. Волновалась она, волновался он, а почему, объяснить никто из них не смог бы.