Партизаны шагали пока по незнакомым местам, и хотя шли без компаса и карты, но никто из них не сомневался, что доберутся туда, куда нужно. Наверное, в детстве белорусских ребят учила ориентироваться сама природа: пасмурные дни, непроходимые болота, темные боры. И теперь они в любых направлениях ходят без ошибок.
В полночь группа добралась до Дубравки и остановилась за огородами.
В деревне было темно и тихо, но командир приказал провести разведку. Он направил Гришу в один конец деревни, Калошу в другой и велел хорошенько осмотреть дорогу, по следам определить, не заезжал ли и не заходил ли в Дубравку кто-нибудь.
Обычно, каким бы глубоким сном ни спала деревня, стоит немного посидеть поблизости, и ты почувствуешь дыхание жизни. То скотина стукнет ногой, то дверь скрипнет, то заплачет ребенок и в окне засветится огонек.
Дубравка стоит запорошенная снегом, одной стороной прислонившись к лесу. Она словно притаилась, чтобы не выдать себя чужому. И эта тишина тревожила Бойкача, ожидавшего возвращения разведчиков.
Наконец они вернулись и сообщили, что ни отпечатков колес, ни свежих следов на улице нет.
— Что ж, пошли, — сказал командир и первым направился вдоль забора к дому.
С огорода он постучал в окно, но в избе никто не отозвался. Открыв калитку, Володя подошел к сеням. Дверь была не заперта. Неужели так крепко спят?
Один за другим партизаны вошли в хату. Данилов сверкнул зажигалкой. Пол чистый, кровати застланы, на стене фотографии, чуть выше — молчащие ходики с опущенной до отказа гирей. Холодно, как на дворе.
— Отдохнуть есть где, только здесь не согреешься, — сказал Анатолий.
Бойкач распорядился осмотреть соседние дворы. Вышел и сам, чтобы поставить кобылу в хлев. Его удивило, что там нет коровы, хотя на сеновале полно сена. «Неужели гитлеровцы очистили деревню от всего живого?» — подумал командир. Привязав кобылу к сеновалу, он вышел, захватил под поветью охапку дров и вернулся в избу. На припечке уже ярко горели смоляки.
— Пожалуй, не найдем здесь теплого уголка, придется самим себя обогреть и вскипятить чайку.
— Посмотрим, что выяснят ребята, — сказала Валя.
— Хорошие вести не принесут. Я по почерку вижу: тут прошли гитлеровцы, наверняка знавшие, что это партизанская деревня.
— Боюсь, что и наша Слобода опустела…
— На рассвете пойдем туда и увидим сами.
Валя достала из вещевого мешка сухарь и протянула Володе. Тот не отказался:
— Мой есть не хотела, а я твой сгрызу.
Откуда-то из-за печки, крадучись, вышел кот, сверкнул зелеными огоньками глаз. Видно, запах хлеба заставил его выйти из укрытия. Володя отломил кусочек сухаря, кот сразу схватил его и, не разжевывая, проглотил.
— Разведчик должен определить по поведению кота, что нет не только его хозяев, но и соседей. Случись так, что в деревне не стало бы одной семьи, соседи непременно наведались бы в дом, и кот не попал бы в такое положение. Скорее всего выбежал бы за ними во двор и наверняка был бы сыт. А этот остался в запертом доме.
Валя взяла кота на руки, погладила и дала ему целый сухарь. Кот схватил его и побежал к печке: в хату вошли хлопцы.
— Полдеревни осмотрели, и ни души. Даже скотины никакой нет, — доложил Анатолий.
— Удивительно, как это могли немцы очистить Дубравку так, что ни одного человека не осталось. Даже в сожженных деревнях кто-нибудь из жителей оставался цел, — задумался командир.
Валя затопила печь, налила в чугунок воды и поставила на огонь.
— Дай сковороду, — сказал Анатолий, — я в одной избе нашел на полке кусок сала.
— Молодец, — похвалил Бойкач. — Давайте жарить, но кому-то нужно пойти и посторожить. Не думаю, что немцы станут охотиться за нами, но на огонек могут забрести.
— Я пойду, — вызвался Гриша, — только не забудьте оставить мне сала.
— Ладно, оставим. Через два часа тебя сменим. Не шляйся посередине улицы, ходи тихонько и, главное, прислушивайся. Неизвестно, откуда может появиться враг, — сказал Володя.
— Есть!
Гриша ушел. Около печи хлопотала Валя. А усталые ребята начали дремать. Девушка увидела, как у Володи опустилась на грудь голова. Она подошла к нему и шепнула, чтобы прилег. Но парень встал, протер глаза рукой.
— Показалось, будто я дома, лежу на кровати. Ты будишь, а мне чудится, что это мама. Как в детстве.
— Значит, зря разбудила?
— Это был только сон. Наверное, такой жизни, как в детстве, уже не бывать. А как было бы хорошо: отвоевался и вернулся назад в счастливое босоногое мальчишество!
— Володенька, впервые слышу от тебя такие рассуждения!
— Какие?
— Направленные в прошлое. Ты всегда жил, заглядывая в будущее, а теперь хочешь вернуться назад. Ты устал, нужно отдохнуть. Мы прошлой ночью спали, а ты нет.
— Да, устал… Напряжение прошло, а в мыслях я все еще куда-то лечу… Болезненно переношу вот такие случаи. Нет жителей целой деревни. А вдруг такое же положение и в Слободе, и в Дубовой Гряде?
— Но при чем здесь ты?
— Где же тогда моя победа? Гитлеровцы, как рыбу в трал, сгребли людей, а мы два года защищали жизнь. Ты видишь, здесь ее нет. Кошки и те погибнут без людей.
— Мы будем здесь жить! Не мы, так другие люди! Ты бы сказал, зачем нужна вообще война, а не твоя борьба! Ты увидел, сколько бежит фашистов, но не можешь захватить всех их в трал и поэтому разочаровался. Где-то возьмут и их. Идет твой отец, мой. Кто-то же гонит гитлеровцев, не сами они бегут.
— Все это я понимаю, но, кажется, после такой войны легче было бы прожить хотя бы год ребенком. Разве что появятся новые большие увлечения и проблемы, позволяющие забыть обо всех людских муках. Думаешь, Пылила действительно заболел и поэтому не пошел с нами? Жалко, что такие, как он, останутся, ведь в мирное время с ними будет труднее вести борьбу.
— Так ты хочешь, чтобы я была взрослой, а ты ребенком?
— Нет, я рад, что мы оба такие, как есть, — улыбнулся Володя, обнял и поцеловал девушку. — Давай будить ребят.
Разоспавшиеся хлопцы готовы были отказаться от еды, только бы их не трогали. Но Володя растормошил всех.
На рассвете Володя, Валя и Анатолий отправились к Слободе, а те, кто стоял ночью в карауле, остались в Дубравке.
Хмурое утро ненадолго оживила розовая полоса на востоке, но вскоре ее сжали и словно проглотили снежные тучи. Стали чаще и чаще доноситься взрывы. Только около Дубравки лес стоял молчаливо. Из него вышли три человека и направились в деревню. Раньше в чьем-нибудь дворе сразу залилась бы лаем собака, а теперь вооруженные люди осторожно топтались на пустынной улице, разглядывая свежие следы на снегу. Калоша случайно вышел на крыльцо, увидел незнакомцев и тут же вернулся назад. Через несколько минут трое партизан вышли из дома. Пришельцы заметили их и насторожились. Ни у тех, ни у других не было пароля. Только среди одной тройки находился человек в форме советского летчика, а среди второй — Данилов в немецком офицерском обмундировании… Наступил напряженный момент встречи.
— Далеко ли направляетесь? — спросил Гриша.
— Куда нужно. А вы? — пробасил широкоплечий человек и злобным взглядом окинул партизан. Данилов присмотрелся к одному из незнакомцев, достал из кармана блокнот и вслух прочитал:
— Филипп Сукач, Гут из Слободы. Это вы и есть?
Гут растерялся, посмотрел на своих спутников, будто хотел посоветоваться с ними, что ответить, но те молчали. Поправив на плече ремень винтовки, криво усмехнулся!
— Ишь ты, знакомый нашелся, фриц… Мы партизаны.
— И мы партизаны, — спокойно сказал Данилов. — Наверное, вы меня все же знаете.
— Вот командир партизанского отряда Заякин, — показал Гут на высокого человека рядом с собой. — О нем вы, видно, слышали.
— Заякина я немного знаю, — произнес Гриша. — Вы что, шутите?
— Какие тут шутки, я и есть Заякин. А вы из какого отряда?
— Из «Буденовца».
— Одно время мы стояли рядом с вами.
— Возможно, и стояли, — пожал Гриша плечами. — Так куда же вы теперь без войска?
— Хотим скорее соединиться с нашей армией и дальше бить фашистов, — сказал Заякин. — Нужно летчика проводить, его сбили около Слободы.
— А мы пока не собираемся соединяться со своими.
— Как это не собираетесь? Прикажу, и пойдете со мной. А нет, так давайте по-хорошему: явимся к нашим и скажем, что все мы из одного отряда. Заякин — это моя кличка.
— Ишь ты, нашелся командир, — усмехнулся Гриша. — У нас есть свой, скоро он будет здесь. Чего ради мы с вами пойдем.
Летчик не мог понять таких отношений между партизанами и молчал, хотя в душе, очевидно, был на стороне Заякина, который вел его к своим. Данилов тоже молчал, сомневаясь, что двое спутников летчика действительно партизаны. Не мог он с кем-нибудь еще спутать Гута. Решив сразу выяснить, не ошибся ли, Данилов вдруг резко сказал:
— Я был переводчиком при штабе немецкой дивизии. А вы, Сукач, прибегали ко мне, чтобы продать фашистам советских людей!
Эти слова словно обожгли Гута.
— Теперь и я вспомнил, — закричал он, — это фашистский прислужник! Наверное, они все такие, потому и не хотят идти с нами!
У Заякина сразу мелькнула мысль арестовать Данилова и его товарищей. «Сдам советским войскам переводчика и приведу летчика — это же заслуга, честь. Пускай с ними там разбираются, а я буду на высоте». Вдруг послышалось конское ржание.
— Чья это лошадь? — спросил Заякин.
— Нашего командира, — ответил Гриша.
— Где ваш командир?
— Скоро придет, и тогда мы вас проверим. Приказываю идти со мной.
— Никуда мы не пойдем, — опять повторил Гриша.
— Переводчик, отдай автомат, — шагнул Заякин к Данилову.
— Пошел ты… — начал тот, и его тут же обожгла очередь.
Заякин отскочил в сторону, а Гриша и Калоша подхватили зашатавшегося Николая.
— Бросьте его и идем. Приказываю! — крикнул Заякян.
Хлопцы осторожно опустили Данилова на снег. На них уже были наведены автомат и винтовка. Растерянно смотрел и не дотрагивался до своего пистолета летчик.