У Данилова из носа побежала струйка крови. «Я не боялся смерти… Скажите… Я знал, за что буду умирать… Передайте маме, братьям…» И он затих.
Володя услышал автоматную очередь, крик и первый бросился по улице. За ним побежали Толик и Валя.
Заякин увидел партизан и перемахнул через забор. Гут опустил винтовку и стал рядом с летчиком. Гриша бросился вокруг двора, чтобы перехватить беглеца. Бойкач помчался вслед.
— Убил Данилова, гад! — крикнул Гриша.
Володя вбежал во двор, разыскивая следы бандита на снегу, и услышал голос Анатолия, донесшийся из дома:
— А ну, вылезай!
Вскочив в избу, он увидел, как из открытого люка подпола бешено сверкнули глаза убийцы, который успел перезарядить пистолет. Толик, не успевший снять с плеча винтовку, с побледневшим лицом прижался спиной к стене. Володя дал очередь из автомата прямо в перекошенное от страха лицо бандита.
— Кто же бежит в дом с винтовкой за спиной! — сердито сказал Володя. — Наверняка мог убить!
— У него… осечка… — с трудом перевел дыхание Анатолий.
Хлопцы вытащили наверх мертвого громилу, взяли немецкий автомат, парабеллум и вышли во двор.
— Чего стоишь? — обрушился Бойкач на Калошу. — Отбери у них оружие!
Летчик взглянул на Володину пилотку со звездочкой и молча протянул пистолет. Испуганный неожиданным появлением Вали, Сукач выронил из рук винтовку.
Володя и Толик склонились над Даниловым. Руки раскинуты в стороны, бледное лицо, неподвижные глаза, уставившиеся в облачное небо, залиты прозрачными слезами…
— Кто вы? — выпрямился Володя и шагнул к летчику. Гут трусливо втянул голову в плечи. — А ты? — выслушав ответ летчика, повернулся командир к Сукачу.
— Из Слободы, — Гут покосился на Валю. — Она меня знает.
— Как ты сюда попал?
— Вместе со всеми гнали в Ольховку на расстрел, но я убежал.
— А маму мою вы не видели? — внезапно спросила Валя.
Гут захлопал глазами, не зная, что ответить. Скажет, что видел — этим разоблачит себя: он же почти все слободские семьи охарактеризовал гитлеровцам, сам провожал односельчан в последний путь. Видел и Татьяну Николаевну, которая по едва запорошенной снегом дороге тащила на санках свою младшую дочь. Никто из людей не знал, куда их гонят, но все понимали, что назад им уже не вернуться…
— Чего молчишь? — повысил голос Володя. Если не видел, так бы сразу и сказал!
Эти слова будто обожгли Гута.
— В-видел, — залепетал он, — ее тоже п-погнали в Ольховку.
Подошел Гриша.
— Так ты, Гут, тоже хотел стрелять в партизан?
— Нет, я не знал, что вы партизаны…
— А своего сообщника знал? — спросил командир.
— Случайно с ним встретился в лесу. Потом летчика нашли.
— Откуда у тебя такая кличка: «Гут»?
— В империалистическую войну попал в плен к немцам. Вернулся домой, и односельчане так прозвали.
— Немецкий язык знаешь?
— Немножко…
— Когда в Слободе не стало переводчика, немцы обращались к тебе за помощью?
— А как же, часто таскали с собой.
— Врешь, ты сам к ним бегал! — зло сказал Гриша. — Недаром, предатель, Данилов твою фамилию записал!
Гут умолк.
— Скажи, ты заслужил, чтобы тебя расстреляли, или нет? — спросил Володя.
— Нет, я еще принесу много пользы… Пойду на фронт воевать, чтобы освободить своего сына с немецкой каторги…
— Почему же твой сын не вместе со всеми в Ольховке?
— Не знаю, его угнали в Германию…
— Что, по-твоему, нужно сделать, чтобы спасти людей от уничтожения?
— Там много немцев. Они даже прочесывали лес и всех, кто попадался на глаза, гнали в Ольховку.
— И детей, и стариков?
— Всех без разбора…
— Ты был в Ольховке? Она же сожжена, осталось всего несколько хат.
— Видел, как женщин с детьми и стариков загоняли в большое гумно. Остальных задержали на улице.
На востоке гремело, слышались даже отдельные взрывы. Володя подошел к Вале, немного успокоил ее, повернулся и сказал:
— Быстрее найдите лопаты. Похороним Данилова здесь, в цветнике под сиренью.
Вскоре выросла могила, над ней прибили дощечку с надписью: «Отважный партизан Николай Данилов, 1918 г. рождения. Погиб 23.ХI.1943 г.». К доске прикрепили звездочку с пилотки Бойкача.
— Ты в самом деле советский пилот? — обратился командир к человеку в летной форме.
— Вот мои документы, посмотрите.
— Дайте ему автомат. Пускай будет партизаном.
Летчик взял оружие, помедлил и спросил:
— А что за командир меня вел? Тот, которого вы убили?
— Гут, отвечай! — нахмурился Володя. — Ты его должен знать.
— Знаю… Раньше был начальником фашистской тюрьмы в Жлобине, теперь говорил, что стал партизаном.
— Слышишь, летчик, кем был твой командир? — горько усмехнулся Бойкач.
— Да, сложная обстановка. Трудно в ней сразу разобраться. Не то, что у нас в чистом небе.
— Гриша, приведи кобылу, — распорядился командир.
Деревья качались, и казалось, что они стонут под низкими тучами. Покинув деревню, партизаны быстро пошли на запад.
18
— Мамочка, мама!.. Убейте и меня… Прошу, убейте… Валечка, папа, где вы?..
Галя привстала с санок и упала ничком на ровный белый снег. Она ползла, но не к убитой матери, которая еще вздрагивала, держась за конец веревки, привязанной к саням. Ползла к немцу. Гитлеровец чуть отступил к толстой сосне. Он не боялся больной девочки, ее залитых слезами глаз, а отступил, чтобы сфотографировать эту жуткую картину, созданную им самим.
— Дяденька, — обратилась Галя к Гуту, стоявшему рядом с фашистом, — попроси, чтобы он убил и меня…
Гитлеровец повернулся и пошел по дороге. За ним зашагал и Гут. Галя поползла к матери, голыми руками подгребая под себя снег. Припала к материнской груди, прислушалась. Сердце еще изредка билось. Девочка приподняла ее голову:
— Мамочка, миленькая, встань…
Но голова матери была тяжелая, глаза закрыты.
— Мамочка, — запричитала Галя, — ты говорила, что будешь возить меня в коляске, только бы я жила. Почему он, проклятый, убил тебя, а не меня?
Вдруг в Ольховое затрещали пулеметы. Вначале их заглушил многоголосый крик людей, потом голоса стали затихать. Грозно зашумел старый бор и будто наклонился в сторону деревни. Это пламя, охватившее Ольховку, потянуло окружающий воздух в созданный фашистами смерч. «Стреляют всех без разбора», — подумала Галя, и чувство жалости в ее душе уступило место страху. Девочка поднялась на колени. Пулеметы все еще продолжали пальбу. Неизвестно откуда взялись силы. Одним рывком Галя подтащила санки и уложила на них мать. Потом набросила веревочную петлю на свои слабенькие плечи и ползком поволокла санки назад, в сторону Слободы. Нет, не в деревню: там полно немцев. Отвезет мать на кладбище. Но как там похоронить ее? Лучше везти на просеку, пересекающую болото, и пробираться дальше на восток. Там она встретит своих и расскажет обо всем. Может быть, увидит и отца.
В эти минуты девочка не чувствовала ни усталости, ни холода. Мысленно она уже преодолела километра четыре и приближалась к болоту. Но стоило остановиться и подняться на колени, как оказалось, что отползла совсем недалеко. Еще слышались глухие одиночные выстрелы в Ольховке. Руки горели, а кончики пальцев стали как чужие. Начала растирать их и почувствовала, как в пальцах закололо. Это и навело на мысль проползти еще немного и разрыть муравейник, что белой от снега горкой возвышается около сосны. Пускай муравьи кусаются, можно потерпеть. И чем глубже разрывала Галя муравейник, тем теплее становилось ее рукам. «Ведь говорила я маме, что пора мне учиться ходить, спина уже не болит, — думала девочка, — так нет, полежи еще с полгода. А как было бы хорошо, если бы я сейчас могла стоять».
Татьяна Николаевна опасалась, чтобы дочь не осталась горбатой, поэтому и уговаривала ее все время лежать на спине на голых досках. А Галя иной раз тайком от матери садилась на кровати, но сразу начинала кружиться голова и с нею окна и стены. Мать с нетерпением ожидала прихода своих: уж тогда, думала она, поднимет дочку. Но злая судьба решила иначе…
Бор сменился чахлым, но густым березняком. Тяжело было Гале здесь с санками. Выбираться на дорогу она боялась: только что из Ольховки проехало несколько машин с гитлеровцами. И, обмотав руки каким-то тряпьем, девочка продолжала двигаться дальше и дальше, волоча санки за собой.
Начинало смеркаться. Галя торопилась, и от этого сильнее билось сердце, еще больнее впивалась веревка в плечи. Сначала девочка решила нигде не останавливаться даже ночью, но силы таяли с каждой минутой. Хорошо бы наткнуться на какую-нибудь землянку или стожок сена, в который можно зарыться с головой и пролежать до утра. Но ни землянок нет, ни стогов. Нет и спичек, чтобы разжечь костер…
Галя остановилась. Раньше она смотрела только вперед, потому что страшно было оглядываться на неживую мать. А теперь, когда стемнело, девочке захотелось быть рядом с нею. Подползла, опять заплакала, упала головой на грудь, начала целовать холодные руки. Почти не сознавая, что делает, расстегнула пальто на груди матери, и вдруг сквозь горечь в душе дочери сверкнула искорка радости: под пальто, в кармане халата, оказалась коробка спичек. Это еще Данилов принес их. Мама экономила спички и вот одну коробку сберегла.
Сразу прибавилось сил. Галя опять впряглась в веревку и начала выбираться из березняка, чтобы попасть в большой черный ельник, видневшийся в глубине леса. Под некоторыми елями не было снега, лежала только мягкая сухая хвоя. Девочка остановилась под густым шатром старой елки. Наломала сухих сучьев, ощупью нашла на одном из стволов натек смолы, немножко нацарапала ее и разожгла огонек. Долго еще ползала она от дерева к дереву, собирая топливо на всю ночь.
Неподвижное лицо матери при свете огня как бы ожило: то начинало светлеть, то опять темнело. Галя смотрела на него и думала: «Может быть, мне это только кажется, я сплю и вижу сон? Нет, я не сплю, и мама убита. Я не стану ее хоронить, не разлучусь с ней до тех пор, пока не встречу папу. Он похоронит маму и возьмет меня с собой. Я научусь ходить, пойду в Германию и буду искать там того гада, который убил маму. А Гута сама повешу».