хотелось иметь и автомат, и военную форму.
— Где ребята из моей группы? — спросил Володя у Деревяко.
— На задании.
— А командир?
— Разве ты его не встретил? Он же только что уехал в штаб бригады. Вон под дубом его землянка.
Володя оглядел партизан, стоявших рядом, и его взгляд остановился на стройной черноглазой девчине. Та не выдержала его взгляда и попятилась за спины соседей. «Валя Голубь из Слободы, — подумал Володя. — Как изменилась, выросла!»
Он подошел к девушке:
— Ты что же не здороваешься? Не узнала?
— Я думала, ты на фронте, — покраснела Валя. — Мне как-то Зина сказала, и я поверила.
Они отошли в сторону, сели на скамейку возле стола. Хлопец снял с плечей вещевой мешок. Разговаривали долго, вспоминали школу. Вдруг Володя заметил около двери командирской землянки девушку, очень похожую на Зину. Она стояла и смотрела на него. «Нет, Зина сразу бросилась бы ко мне», — подумал парень и зажмурился.
— Чего ты? — спросила Валя. — Болит что-нибудь?
— Нет… Мне показалось, что около землянки только что стояла Зина…
— Так это она и была.
Володя схватил вещмешок и побежал к землянке. Зина стояла, прислонившись плечом к низкой двери.
И едва юноша попытался обнять ее, с силой оттолкнула его.
— Зина, ты что? — опешил Володя, только сейчас увидав белое как полотно лицо и полные слез глаза девушки. — Ты больна?
— Нет… Пойдем куда-нибудь, я тебе все объясню…
Они отошли в сторону, сели на траву под рябиной.
Володя достал из вещевого мешка сапоги и мыло:
— Это тебе.
У Зины опять полились слезы.
— Я не думала… — бессвязно заговорила она, — никак не думала, что ты вернешься…
— Так чего ты плачешь? Не веришь, что я жив и здоров?
— И мама еще ничего не знает… Но он же сразу забрал меня из группы.
— Кто? — Володя пристально глянул в ее усталые глаза.
— Саблин. Теперешний командир нашей роты. Сама не знаю, как это получилось. Дней через пять после твоего отлета на Большую землю он пришел в наш отряд. Микола увидел Саблина и сказал: «Вот бы нам этого героя!» На груди орден Красного Знамени, веселый, смелый хло… мужчина. Не знаю, говорил ли с ним Микола, но на следующее утро, когда я шла к роднику умываться, услышала, что кто-то догоняет. Оглянулась — бежит новичок. Поравнялся, остановился и спрашивает:
— Вы сегодня идете на задание?
— Да, — ответила я.
— Меня зовут Петр.
Я только улыбнулась. Он долго меня не отпускал. Говорил, что пойдет вместе с группой на диверсию, но непременно командиром. Я слушала, а сама подумала, что уж очень он быстрый. Саблин утверждал, что если все будет так, как он хочет, то скоро и мне не разрешит с группой ходить. Я посмотрела на него, как на чудака, и побежала к роднику.
— Зачем ты все это рассказываешь мне? — перебил Володя. — Скажи прямо: ты уже замужем?
— Да…
— Он молодой?
— Двадцать семь лет. Володя, я тебе признаюсь, только никому не рассказывай. Хорошо? Однажды я тайком взяла ключик и открыла чемоданчик, в котором он прячет важные бумаги. В документах прочитала, что у него есть жена Анастасия и сын Игорь. Нашла и письмо жены с разъезда Зарябинка Гомельской области. Оно было послано еще тогда, когда Саблин служил на границе около Ломжи. Сначала мне казалось, что сойду с ума. Потом не выдержала и спросила у него о жене. Он ответил, что ни жены, ни сына давно нет на свете: немцы убили под Минском, когда она ехала к нему в часть в сопровождении красноармейца. Тот уцелел и сообщил о несчастье. Теперь я смирилась с этим, поверила ему…
Сдерживаясь изо всех сил, Володя старался внимательно слушать. А Зина все рассказывала и рассказывала. Человек с чистой совестью, она так и прожила бы всю жизнь с этой верой, если б однажды случайно не заметила, как там же, возле родника, где Саблин признавался ей в любви, он подстерег Валю Голубь. Зина нечаянно услышала их разговор. Саблин говорил, что будет ездить с Валей в разведку, брал ее за руку, обнимал за талию, вздыхал и сожалел, что Валя не пришла в отряд хотя бы на месяц раньше…
Больше Володя не мог слушать эту исповедь. Резко поднялся и ушел.
День был жаркий. Партизаны занимались кто чем: некоторые обтесывали бревна, другие носили на кухню воду. А Володя, сбросив гимнастерку и сорочку, подставил белые плечи солнцу. Деревяко сел рядом и начал рассказывать об их партизанском житье-бытье. Как бы между прочим, он посоветовал Володе держаться подальше от Зины и не показывать командиру, что хорошо знаком с Валей. Володя рассердился, стал доказывать, что хотя Деревяко и был его учителем, но рассуждает неправильно.
— Увидишь командира, сам все поймешь, — хмыкнул Деревяко. — Он не только смелый, но и очень суровый. Конечно, такими люди и должны быть во время войны, но я тебе по секрету скажу, что никому не нравятся его ухаживания за молодыми девчатами. Подожди, придет Микола, от него еще не то услышишь.
Их беседу нарушил топот конских копыт: по тропинке ехал командир. Он сразу заметил Володю, но резко дернул повод и проскакал мимо. Володя проводил Саблина взглядом до самой землянки.
— Да, красивый человек, — заметил он.
— Хотя и политрук, но до Сергеева ему далеко, — поморщился Деревяко. — Я однажды слышал, как он Зину ругал. Хоть ты уши затыкай!
— За что?
— Кто его знает. Она его боится, словно прислуга хозяина. Удивляюсь, как только решилась с тобой поговорить.
— Тише, вон и он… Идет сюда…
Шагов за двадцать до партизан Саблин остановился и крикнул:
— Боец! Ты что, на пляже?
— Володя мгновенно побелел, повернулся к Деревяко, шепнул: «Думал, вернусь на родную землю, хоть на солнце погреюсь, а тут…»
— Ты слышишь?
— А кто вы такой, что запрещаете на солнце греться?
Деревяко нахмурился: теперь командир обвинит его: почему, мол, не сказал хлопцу, кто идет к ним.
А Саблин знал, что перед ним диверсант Бойкач, знал, из рассказов, и о его характере. Вот и хотел сразу ошеломить хлопца. Но получилась осечка, и, подойдя к Володе, он уже другим тоном сказал:
— А-а, новичок…
— Как видите, без бороды, — спокойно ответил юноша.
Саблин посмотрел на автомат, на гимнастерку, на пилотку со звездочкой.
— Откуда же вы?
— Товарищ командир, — Володя встал, взял гимнастерку, начал одеваться, — думаю, вам известно, кто я и откуда.
— Если бы знал, не стал бы спрашивать.
— Я долго воевал здесь до вас, был ранен, лечился в госпитале.
— А-а, так ты Бойкач, один из лучших подрывников? Сергеев только что рассказывал о тебе.
И Саблин хлопнул парня по плечу, оглядывая с головы до ног. Видно, оценивал Володю, но не как боевого товарища, а как соперника. Володя почувствовал это.
Деревяко незаметно ушел.
— Ты куда собираешься? — спросил примирительно Саблин. — Давай посидим, расскажешь, как там, за линией фронта.
— Тогда лучше в тенек. У вас теперь новые порядки: на солнце сидеть нельзя.
— Дисциплина, товарищ, нужна во всем, — многозначительно заметил Саблин.
— У партизана должна быть собственная, большая внутренняя дисциплина. Партизан в военное время — человек, который может одновременно быть и прокурором, и следователем, и адвокатом, и исполнителем вынесенного им же самим приговора. Нет статута, дающего партизану готовый рецепт на каждый случай жизни. Партизан должен сам хорошо ориентироваться в любых обстоятельствах и принимать правильные решения. В госпитале на эти темы было много разговоров. Так рассуждали мудрые, опытные командиры, и я с ними согласен.
— Ладно, не будем об этом. Садись. Лучше скажи, товарищ, чем ты хочешь теперь заниматься?
— Не понимаю вашего вопроса. Как это — чем? Тем, чем и прежде: диверсиями.
— Сергеев об этом говорил, но по дороге я подумал, что не совсем ладно получится с Миколой. Придется освобождать его от обязанностей командира.
— Почему? Разве нам не нужны другие диверсионные группы? Мне известно, что вы, как знаток подрывного дела, решили готовить диверсантов.
— Но Сергеев подчеркнул, что ты хочешь именно в свою группу, — Саблин хитро глянул в глаза Володе. — Хотя… теперь тебе все равно.
— Почему?
— Девчат там больше нет.
— А я возьму.
— Знаешь, я считаю, что пока тебе лучше побыть в разведке. У нас разведчиков мало, да и те без опыта. Сидим, как кроты, и где что делается, не знаем.
— Скажите, пожалуйста, за что такая немилость? Разведчиком я войну начинал, а потом изучил диверсионное дело и считаю его более ценным и важным. Ведь подрывник одновременно и разведчик.
— Ты на меня не обижайся. Поживешь, приглядишься к ребятам, и тогда организуем тебе группу.
— Я не обижаюсь, но заявляю, что вернулся воевать. И приглядываться мне ни к чему: отлично знаю более половины людей.
— Ты, небось, голоден? Сейчас прикажу поджарить печеночки. Мне малость привезли.
Они вместе направились к кухне. «Что значит новый командир! Все стало по-иному. Печеночки… Хочешь быть на переднем рубеже, а он мешает. Или я его не понимаю, или он не понимает ни дьявола», — думал Володя.
Саблин был выше его ростом, кудрявый, светло-русые волосы спадают на виски, нос прямой, с горбинкой, губы плотно сжаты. Все это придавало его лицу суровую мужественность. Только небольшие карие глаза из-под припухших век глядели затаенно-хитро и словно сверлили собеседника.
Прошло несколько дней, а Саблин и не собирался создавать для Володи диверсионную группу. Почему — неизвестно. Возможно, потому, что Бойкач — не его воспитанник. Все больше мрачнея, Володя ожидал, когда вернется диверсионная группа Миколы и настанет время сходить в штаб бригады.
Саблин тем временем готовил операцию, которую должна была осуществить рота. Заключалась она в том, чтобы взорвать котлован на железной дороге. Этой операции Саблин придавал огромное значение. Он собрал всех командиров, уселся с ними за столик, развернул карту и говорил, говорил, но только сам. Командир отделения разведки Воробейчик, давний знакомый Володи, тоже присутствовал на совещании.