Асгард, небесный мир богов), нижний (мир мертвых, владения Хель), срединный (Мидгард, населенный людьми) и несколько параллельных. Отсюда становится понятно, что связь с другими мирами – дело ответственное и ею обусловлено множество различных явлений, в том числе и в повседневной жизни.
Как германская космогония описывает, например, возникновение мира и человека? Весь мир родился, как мы знаем, из плоти великана Имира, который стал первым живым существом. Если взглянуть на конкретное изложение, то мы узнаем интересные подробности: пока он спал, одна его нога спарилась с другой ногой и зачала сына, а проснувшись, он обнаружил, что под рукой еще и люди образовались. Причем люди эти были какими-то странными: больше об их судьбе ничего не говорится. В то же самое время из таявшего льда появилась мировая корова, что питала Имира молоком. Затем его убили асы – внуки первочеловека, родившегося от холода камней, которые корова лизала, и тепла ее языка. Один из этих внуков, между прочим, – верховный бог германо-скандинавской мифологии Один. Из плоти Имира получилось все в мире: из мяса – суша, из крови – вода, из костей – горы, из зубов – скалы, из волос – лес, из мозга – облака, из черепа – небесный свод.
Теперь взглянем на совершенно другой народ, живущий на другой стороне земного шара: на китайцев. В их представлении об устройстве мира точно такая же судьба постигла великана Пань-гу, который раздвигал небо и землю, чтобы они отделились друг от друга, но дораздвигался до того, что лопнул. Результат оказался сходный: все, что люди видят вокруг себя, – это плоть Пань-гу. Его дыхание стало ветром и облаками, голос – громом, левый глаз – солнцем, правый – луной, четыре конечности – сторонами света, локти, колени и голова – пятью священными горами, кровь – реками, жилы и вены – дорогами на земле, мясо – почвой на полях, волосы на голове и усы – созвездиями, растительность на теле – травами и деревьями, зубы и кости – золотом и каменьями, костный мозг – жемчугом и нефритом, пот – дождем и росой[115]. Хотя индоевропейцы и китайцы – народы совсем разные, их способы метафорического описания реальности оказались практически одинаковыми. Уподобление космоса человеческому телу, равно как и понятие о единстве макро- и микрокосма, характерно для целого ряда древних космогонических систем. Получается, что одни и те же архетипические легенды возникают у людей, живущих за тысячи километров друг от друга[116].
Здесь-то и начинаются вопросы. Вроде бы ни у кого не вызывает сомнения тот факт, что Один – это главный начальник у скандинавов. Но об Одине нам сообщает не только Снорри Стурлусон в своей «Эдде»: первым человеком, описавшим германское язычество, был Гай Юлий Цезарь. В «Записках о Галльской войне», предположительно написанных в 52–51 годах до н. э., он рассказывал в том числе и о германцах. Впрочем, в этом отношении Цезарь являлся не самым аккуратным автором, потому что даже не особенно видел разницу между галлами и теми же германцами. А вот его последователи (например, Тацит в своей «Германии», составленной полутора столетиями позже) уже гораздо увереннее различали кельтов и германцев (хотя тоже, конечно, не до конца) и оставили много ценных замечаний по данному поводу. В Средние века это славное занятие продолжили, в частности, магистр церкви Адам Бременский, написавший в XI веке труд «Деяния архиепископов Гамбургской церкви», и Саксон Грамматик, создавший в начале XIII века «Деяния данов». Обычаи северных германцев они описывали уже со своей, христианской стороны. Выяснилось, между прочим, что еще в XI веке в Скандинавии вполне действовали языческие святилища, где приносились жертвы, в том числе и человеческие.
Перечисленные источники являются подтверждениями и параллельными материалами в дополнение к «Старшей» и «Младшей Эдде». Как все было на самом деле, доподлинно не известно, однако есть серьезные предположения, что реальная ситуация заметно отличалась от любого описания. Например, античные авторы утверждали, что германцы поклоняются Меркурию (Гермесу)[117]. Но ведь по античным понятиям Гермес – это практически мальчик на побегушках, посланник богов, который везде успевает, параллельно заведуя торговлей и всякими хитростями. Поразмыслив, мы согласимся с тем, что Один – самый настоящий Гермес, потому что он является богом колдунов и шаманов, проникающим во все миры, все видящим и все знающим. Один из кеннингов Одина – «странник». Спрашивается, разве могло такое божество быть главным у скандинавов? Логично предположить, что в жизни древних германцев произошло нечто, вдруг сделавшее этого бога-посланника главным богом. В поздних источниках Один уже однозначно всеотец, демиург, который создал наш, срединный, мир.
Но все-таки – почему именно Один? В поисках ответа сто́ит присмотреться к общеиндоевропейскому пантеону и его отражению в текстах, современных ему. Например, «Ригведа»[118] является гораздо более древним произведением, чем «Старшая Эдда», и в ней место верховного бога занимает Индра – победитель дракона, творец, громовержец. В «Ригведе» ему посвящено максимальное количество гимнов. Этот бог вполне очевидно ассоциируется с германским Тором – или, как вариант, с его почти тезкой Тюром (не забудем, что это два разных бога). Судя по всему, у германцев верховным богом долгое время был именно Тюр[119], одно из древнейших, универсальных божеств, гораздо более согласующееся со всей системой мифологии; но в какой-то момент его место занял Один. Повторюсь: Один вторичен по сравнению с Тюром, эта фигура представляет собой производный результат какого-то переосмысления мифов. Ведь наличие богов в мире – данность, всем понятная изначально. А вот потребность этих богов в посланнике уже означает некую функцию. О функциях человек, постигающий пространство, думает уже во вторую очередь: сначала нужно явить сущность у себя в голове, а потом приписать этой сущности определенные функции. Поэтому Один появился позже, чем Тюр, и позже, чем Тор[120]. Ведь Тора, с его фирменным грохотом, замечательно видно и слышно без всяких посредников: с какой стати ему вдруг понадобился бы посланник? Он и сам прекрасно справляется со своими обязанностями. Получается, Один узурпировал верховную власть у более древних богов, и с этим связаны колоссальные общественно-экономические процессы. Об этом мы и поговорим подробнее – как Один воссел на трон и откуда он там взялся вообще.
Произошло это, естественно, задолго до появления викингов, однако у скандинавов такое событие получило наиболее яркое выражение благодаря красивым произведениям, создающим целостную картину: «Эддам», «Беовульфу» и др. Собственно, из этих произведений нам и известны подробности. Тем не менее важно четко уяснить следующее: Один на троне верховного бога изначально не сидел.
Фигура Одина действительно очень интересна. Этого бога германцы называли по-другому: Вотан или Воден (в зависимости от источника, сообщающего нам об этом). Именно про него Адам Бременский писал, что Вотан – это ярость(Wodan id est furor). Ярость никак не может быть верховным богом! Вот, допустим, Зевс-громовержец – нормальное индоевропейское божество. Или древнеиндийский Дьяус, уже во 2-м тысячелетии до н. э. отвечавший за небо и небесный свет[121]. Функции у Зевса в общем вполне сопоставимы с функциями Дьяуса и Индры – потому что все они громовержцы; в этом они сходятся и с Тором.
Однако Зевс служит главным богом у цивилизованных греков, а у германцев почему-то им становится Меркурий. Его образ во многом архетипичен, потому что он оказывается замешан в огромном множестве разнообразных событий. Во-первых, Один сам себя принес в жертву. Как нам известно из «Эдды», он приколотил себя копьем к Мировому древу – ясеню Иггдрасилю – и провисел на нем девять суток, после чего обрел мудрость рун. Во-вторых, Один подарил людям священный напиток – мед поэзии, который украл у великанов интересным и необычным способом.
Кратко расскажу для тех, кто не знает: великаны завладели тремя сосудами с медом поэзии и приставили великаншу сторожить их в пещере. Вездесущий Один хитростью проник в пещеру, обольстил охранницу, и она позволила ему отхлебнуть по глотку из каждого сосуда, но хитрец в три глотка осушил весь запас напитка, а затем бросился наутек, обратившись в орла. Он был перегружен медом, поэтому летел медленно, и за ним пустились в погоню великаны. Пришлось некоторую часть добычи выпустить через задний проход, и она досталась на земле каждому, кто не побрезговал взять этот мед, – поэтому его называют «долей рифмоплетов». Долетев до Асгарда, Один выплюнул весь мед в чашу и отдал его асам и тем людям, которые умеют слагать стихи.
Рассуждая о том, как Один принес себя в жертву и возродился после этого, нужно признать, что он не просто переродился – он умер: ведь любое перерождение в мифологической традиции обязательно связано со смертью. Однако он не стал германо-скандинавским вариантом умирающего и воскресающего бога, подобно египетскому Осирису, финикийскому Таммузу или греческим Персефоне и Адонису. Все они связаны с циклическим, сезонным воспроизведением сельскохозяйственного или охотничьего мира (то есть все в природе рано или поздно умирает, а потом возрождается). Между прочим, Иисус Христос весьма много общего имеет с Осирисом