не жил, или еще не жил, или данная местность находится слишком далеко от тех краев, где он бывал. Тем не менее ему до сих пор продолжают приписывать различные тексты – просто потому, что он был в свое время крайне известным человеком, да и за давностью лет сделать это несложно: кто теперь разберется во всех хитросплетениях?
Для начала вспомним, что такое сага. Все саги начинаются с того, что:
«Жил человек, звали его так-то».
О времени действия в сагах догадаться несложно. Они в большинстве своем описывают события, происшедшие в так называемый «Век саг» (930–1030 годы). Есть разновидность саг, повествующих о недавних событиях (конечно, с точки зрения живших в то время). Саги о древних временах обычно основаны на древних героических сказаниях и содержат большое количество сказочных элементов. Действие еще одного подвида саг – о королях – происходит главным образом в Норвегии. В сагах никогда не указывается конкретная дата. Я уже отмечал, что изначальная скандинавская – языческая, архаичная – хронология всегда строится относительно человека или события, потому что все современники отлично знали (или думали, что отлично знают) об известных событиях и известных людях. Совсем не требовалось специально указывать, какой это год от Рождества Христова, тем более что никому толком не было известно, что же такое это Рождество и кто такой Христос.
В принципе, сагой можно назвать любое повествовательное произведение, потому что само слово «сага» происходит от исландского глагола segja («говорить, рассказывать»). В дохристианское время их не записывали, а передавали из уст в уста; в письменном виде они появляются только в начале XII века. Саги существовали не только в Исландии, но и во всех остальных скандинавских странах. Просто в Исландии их записывали в настолько массовом порядке, что большинство известных нам саг – именно исландские. В общей сложности известно порядка 60 исландских саг (крупных произведений) и примерно столько же прядей – коротких повествований, «родственников» саг. В других скандинавских странах записаны считаные единицы саг: одним словом, масштабы несопоставимы.
От прочей средневековой литературы – например, от рыцарского эпоса – саги отличаются кардинальным образом. Авторство саги – вещь совершенно непостижимая. До сих пор в науке не имеется четкого разделения, где заканчивается роль тех, кто сагу сочинял и пересказывал, и начинается роль составителя саги, то есть человека, зафиксировавшего потом ее на бумаге. Имена подавляющего количества собирателей саг история до нас не донесла. Здесь важно понимать следующее: человек, который слушает множество разрозненных рассказов, а потом имеет мужество их записать, неизбежно будет конструировать из них нечто новое, среднее между всеми. Не исключено, что будет улучшать, сводить логические концы с концами, чтобы все срослось по возможности в единый сюжет. Опять же не исключено, что такой собиратель будет не один. К примеру, некто сделает определенную запись; через 50–100 лет кто-нибудь еще пожелает составить собственную запись из уже имеющейся первой и еще нескольких, а также тех рассказов, которые он услышал и записал лично. В итоге самые старые записи могут бесследно пропасть, и мы никогда ничего не узнаем о том, каковы были изначальные сюжеты. Вот так и размывается в веках роль конструктора конкретной саги, растворяется масштаб его участия в создании связного текста, распыляются отдельные черты древнейших преданий, теряются и запутываются смыслы. Ведь нужно иметь в виду, что запись саг, которая производилась в XII–XIV веках, при всем уважении к собирателям-составителям не имеет никакого отношения к научной фольклористике. Она не идет ни в какое сравнение с записью в XIX веке, скажем, «Калевалы» или русских былин. Это совершенно другая работа. Для человека, жившего в Скандинавии в те далекие времена, саги не являлись сокровищами фольклора: они были просто рассказами про тех людей, имена которых еще оставались на слуху. Неважно, что минуло несколько столетий: на место этих людей пришли их родственники или, как вариант, родственники соседей. Одним словом, собиратель саг вырастал в той же самой местности, где происходили описываемые события. Он не приезжал в чужой район как бесстрастный (или, наоборот, восторженный) ученый – он там родился и вырос, и не исключено, что умрет там же. Поэтому все, о чем говорилось в саге, являлось для него совершенно реальными делами давно минувших дней, случившимися на его непосредственной родине.
«Сага об Эгиле» – одна из самых крупных исландских саг, занимает несколько сотен страниц. Предполагается, что она была написана между 1220 и 1240 годами, причем самим Снорри Стурлусоном. По крайней мере, так считается, хотя по этому поводу в научной среде еще не угасли дискуссии. Авторство саги не указано (и это нас теперь не должно удивлять): так почему бы и не Снорри? В конце концов, он являлся признанным специалистом по записи саг, ему и карты в руки.
Действие в саге начинается около 850-х годов, то есть в середине IX века, и заканчивается около 1000 года, охватывая жизнь четырех поколений. Сначала описываются приключения деда Эгиля, потом отца, потом самого Эгиля, а в конце – его детей.
Надо сказать, что Эгиль – личность удивительная, предоставляющая психиатрам богатый материал для изучения. В принципе, исходя из текста, можно поставить ему довольно точный диагноз. Кому-то может показаться, что это сага о типичном викинге. Спешу разочаровать: это сага об атипичном викинге, потому что он даже по меркам викингов был просто кровавым извергом невероятной лютости и «отмороженности», к которому не то что близко подходить – на одном с ним острове находиться было страшно. Что характерно – при этом постоянно сочинял стихи. Фактически он был типичным берсерком. Современные психологи сказали бы, что у этого человека было серьезное раздвоение личности (биполярное расстройство): во время боя он впадал в неистовство, его было не остановить, силы многократно увеличивались, абсолютно пропадали чувство страха и осторожность. Другими словами, он являлся выходцем из викингской среды, но что-то все же было «не так» с ним и его родней. Можно сравнить его с памятником Н. С. Хрущеву работы Эрнста Неизвестного: одна половина камня черная, другая – белая. Эгиль вроде бы и великий поэт, сродни нашему Пушкину, однако рискну предположить, что, если бы Пушкин жил в IX веке и имел возможность убивать людей, он бы поступал так же, как Эгиль. Вот как здесь все непросто.
Данный персонаж гораздо сложнее, чем кажется. При всей своей доблести, незаурядном интеллекте и высоком социальном статусе, Эгиль обладал отталкивающей внешностью и таким же темпераментом. В саге он изображен как некрасивый, раздражительный, но задумчивый человек. Неоднозначность образа Эгиля показана уже на уровне структуры саги. В традиционных культурах принято опираться на родословную, учитывая генеалогические тонкости. В родоплеменном обществе, каковым, собственно, являлось исландское, крайне важно было, кто твой предок, и все должны были это знать. А поскольку Эгиль был предком Снорри Стурлусона, то его история была оформлена особенно тщательно. Мы узнаем, что в роду у Эгиля были очень приличные люди (по викингским меркам), но были и неприличные (тоже по викингским меркам). Например, дед и отец Эгиля были людьми весьма странными, мы бы даже сказали – «из ряда вон». Другие прямые родственники (братья) отличались от них даже внешне: сразу было видно, что выглядят прилично, на лицо приятные, гадостей в безумии не делают. Люди же типа Эгиля и сами были непривлекательными, и гадости делали – однако были при этом необычайно талантливыми.
С точки зрения структуры любая сага представляет собой конфликт. Это либо кровная месть, либо тяжба на тинге, которая обязательно заканчивается кровопролитием, ведь если нет кровопролития, о чем тут вообще рассказывать. Короткие пряди, вплетавшиеся, как правило, в жизнеописания правителей, бывают совершенно другого рода. Есть «пряди о поездках из страны на чужбину», «пряди о крещении», «пряди о распрях», «пряди о скальдах», «пряди о сновидениях» и пр.
В саге же конфликт всегда происходит в декорациях родовой истории. И эта родовая история обязательно будет описана с переизбытком информации, который не требуется современным читателям для понимания саги – по крайней мере ее стержневого сюжета. Нам хватило бы и половины подробностей, чтобы разобраться, в чем там было дело. Более того, избыточная информация может оказаться для нас раздражающим фактором, потому что с непривычки мы будем просто теряться в непрерывных перечислениях, кто кому брат, сват и кто с кем дружит. Тем не менее все эти детали – очень важные элементы родовой истории: сказители, а затем и составители саг рассказывали про самих себя. Кроме того, такая подробность является еще и художественным приемом, погружающим нас не просто в сюжет, а в структуру самой жизни, внутри которой совершается этот сюжет.
Сага всегда крайне лаконична в художественных формах: ничего страшного, если в одном предложении одна и та же форма слова будет повторена трижды. А вот детально проработанное смысловое наполнение – кто кому является родственником, кто кому продал корабль, кто на ком женился, – кажущееся нам избыточным, является совершенно необходимым качеством хорошей саги. Тогдашний слушатель сразу понимал, куда ведет его повествование: в какую местность, в какой род или группы родов. Это служило ему своеобразной «фотографией», только не визуальной, а мысленной, обрисованной словами. Что же касается художественных красот, то они в саге тоже имеются – правда, в виде не совсем привычных для нас, специфических стихотворных форм. В каждую сагу в большом количестве включены