авских хозяйств, ставших способными выставлять воинские контингенты и вооружать их, с другой стороны. Вот отсюда мы и начнем.
Скандинавское военное дело знает три основных способа военной организации. Собственно, откуда поступал мобилизационный ресурс?[15] Первое, что сразу приходит в голову, – это народное ополчение ледунг. Суть его в том, что в определенное время и на определенной территории как богатые «могучие бонды», так и люди попроще были обязаны с оружием в руках поступить на военную службу: чистой воды милиция в историческом смысле слова. Конечно, в VII–VIII веках – непосредственно перед эпохой викингов и в самом ее начале – государства как такового в Скандинавии не было. Легендарная эпоха Инглингов закончилась, наследовавшая ей вендельская являлась эпохой вождеств. Сама же эпоха викингов – время однозначного господства теперь уже мелких вождеств. Поэтому ни о каком всескандинавском или хотя бы всенорвежском (всешведском) ледунге и речи не было: они могли объединиться в крупное образование только в том случае, если на данную территорию пришли завоеватели и возникла серьезная угроза. Тогда приходилось отовсюду собирать всех подряд, насколько позволяло время, и отправлять на войну.
Тем не менее с точки зрения географии Скандинавия имела большой плюс. Она была изолирована, и до нее было не добраться: все ближайшие соседи скандинавов (датчан, готландцев, шведов и норвежцев), в отличие от них самих, просто не имели флота, пригодного для столь дальних путешествий. Пробираться же в скандинавские земли через территории современной Финляндии – дело заведомо гиблое: негостеприимное местное население, густые леса, полное отсутствие дорог и, как мы сказали бы сейчас, какой-либо инфраструктуры делали подобную миссию совершенно невыполнимой. С учетом всех перечисленных факторов неудивительно, что рассматриваемая здесь нами эпоха – это время малых конунгов. Они были довольно изолированы друг от друга и не имели серьезной внешней угрозы (а следовательно, и причин) для того, чтобы объединяться. Безусловно, уже с IX века периодически появлялись достаточно выдающиеся вожди, пытавшиеся собрать вокруг себя большие земли и крупные ресурсы – особенно часто это наблюдалось в Дании, – но никогда такие инициативы не оказывались продолжительными. Вот яркий пример: хорошо всем известный Рюрик Ютландский (он же Фрисландский) непрерывно бунтовал против местной власти и, более того, эту власть регулярно захватывал… так же регулярно получал отпор и был вынужден бежать.
Таков был общий контекст тогдашней жизни. И устройство территорий, и мироощущение складывалось парцеллярное – то есть раздельное, при котором каждая ячейка представляла собой отдельную «подводную лодку»[16]. Подобный подход вел к абсолютно особой административной организации: авторитетный человек из хорошего рода (это очень важно!) на данной территории не нуждался вообще ни в ком – и потому мог собрать собственное народное ополчение. Однако опять же оно не могло быть большим: во-первых, Скандинавия в принципе не отличается обширным населением. Уже отмечалось, что на всех ее территориях, включая Ютландию, вряд ли проживало более миллиона человек. По другим оценкам, их могло быть и меньше – около 500–600 тысяч. Следовательно, многочисленному народному ополчению просто неоткуда было взяться. Во-вторых, в большом военном контингенте не имелось надобности: отсутствовала достаточно крупная цель, способная оправдать его сбор, в то время как единовременное существование крупных военных сил на конкретной территории налагало бы на эту территорию поистине чудовищную экономическую нагрузку. Хотя, несомненно, именно конфликт являлся неизменным фоном жизни Скандинавии того времени. Стоит почитать исландские саги, чтобы убедиться в этом: все они так или иначе повествуют про конфликт.
Итак, обязательно должна иметься распря, которая в девяти случаев из десяти приводит к большому или маленькому кровопролитию. Отсюда получается, что ополчение бондов, являвшееся первым, основным элементом скандинавской военной организации, должно было быть всегда более или менее боеготовым. Конечно же, люди, входившие в его состав, были отнюдь не суперпрофессионалами, однако они имели собственное оружие, умели его применять и не стеснялись это делать. Еще бы: ведь в своей обычной жизни они и без всякой войны запросто могли нарваться на неприятности, в первую очередь с соседями.
А в силу того, что Скандинавия представляла собой некий «кусок» Тацитовой Германии, застрявшей в античных временах и связанных с ними понятиях, ее жители весьма искренне и тщательно соблюдали закон кровной мести и подобные конфликты у них тянулись долго. Одним словом, Скандинавия выглядела так, как могла бы выглядеть зона расселения германцев, если бы те вовремя не познакомились с римлянами, которые их испортили, сделав ленивыми и изнеженными. Понятно, что тождество здесь неполное: как-никак, с Тацитовой эпохи минуло уже семь или восемь столетий, но в основных чертах эти общества достаточно однотипны.
Несмотря на то что ополчение не играло заметной исторической роли, оно выступало постоянно готовым мобилизационным ресурсом для двух других типов военных организаций – дружин. Первый тип можно с большой натяжкой назвать регулярной дружиной конунга. Имеется в виду, что правитель содержит при своем дворе, на своей земле некое количество доблестных мужей, готовых пойти на войну за его интересы. В то время, о котором мы говорим, такие дружины существовали, потому что существовали крупные конунги, однако они не выступали серьезным самостоятельным актором на международной арене и даже внутри Скандинавии. Главную роль играли малые дружины так называемых малых конунгов, державших не очень большие территории и распоряжавшихся их ресурсами. Отряды, собиравшиеся малыми конунгами, ничем не отличались от отрядов их более выдающихся коллег – ну разве что размерами. Вот они-то и являются главными героями всей эпохи викингов – по крайней мере первых двух ее этапов, потому что последний этап эпохи викингов (охватывающий период с конца X по XI век) – это уже совсем другая история.
Среди малых конунгов имелись еще и морские конунги. Это выходцы из знатных родов, которые не имели земельных владений, но обладали кораблями и распоряжались отрядом мореплавателей, – попросту говоря, изгои общества. Они являлись самыми опасными, ибо у них была военная сила и не было ресурсов, зато были возможность и умение где-либо эти ресурсы добыть. Походы морских конунгов в Скандинавии зафиксированы уже в 521 году, то есть в начале – первой половине VI века это уже были настоящие, полноценные викингские походы в пределах Балтийского моря.
Необходимо упомянуть еще об одной составляющей вооруженных сил викингов. Существовали целые ватаги людей, называемых берсерками (берсеркерами)[17]: они представляли собой совсем маргинализированную часть общества. Естественно, они принимали активное участие в деяниях эпохи викингов, составляли некий мобилизационный ресурс наиболее активных и, как бы мы сейчас сказали, «отмороженных» людей, всегда готовых на какое-нибудь в высшей степени ужасное преступление. Однако они не являлись самостоятельной силой, так как не имели серьезной базы: из-за своей маргинальности они были враждебны в первую очередь местному населению и, соответственно, не могли рассчитывать на его помощь и понимание. (Если смотреть шире, в любом обществе маргинал остается маргиналом, он не может быть в нем системообразующим элементом.) Впрочем, их услугами охотно пользовались – об этом, в частности, свидетельствует та же «Германия» Тацита. В ней содержатся весьма подробные описания жизни берсерков: дескать, бывают целые сообщества таких людей (или же они могут быть одиночками), которые обитают в лесу, и местные жители считают, что лучше снабжать их продовольствием и необходимыми вещами, просто чтобы они не появлялись в деревне. Получается, даже германцы были уверены, что связываться с такими себе дороже, хотя, с точки зрения древнего римлянина, любой германец и сам-то был готовый бандит, совершенный негодяй и «отморозок»! Значит, берсерки были настоящими «отморозками среди отморозков», раз уж население безропотно носило им своего рода дань, только чтобы избежать встречи с ними. Зато, если уж начиналась война, таких людей было очень удобно привлекать к активным действиям: их там, конечно, довольно быстро убивали, что всем и требовалось.
Практически всю известную нам информацию на эту тему собрал в своем труде блестящий итальянский медиевист Франко Кардини: в книге «Истоки средневекового рыцарства» он посвятил целый раздел измененным состояниям психики. Теперь ни для кого не секрет, что многие народы мира на разных континентах использовали в своих шаманских ритуалах и практиках доступные психотропные средства. В наших северных широтах популярностью пользовались, в частности, разнообразные грибы – мухоморы, поганки и прочая подобная растительность. Есть мнение, что они особенно эффективны в виде настоя[18].
Правда, нужно различать задачи шаманского ритуала и боевой операции. Для взаимодействия с миром духов, основанного на непродолжительном погружении в транс, шаманы, конечно, могли использовать подобные вещи – и, более того, наверняка использовали. Однако принимать наркотики перед боем крайне неразумно, потому что таким способом можно заработать себе скорее мощнейший позыв к немедленному очищению организма от сомнительного содержимого, а не какую-то особую боевую ярость. Впрочем, есть одна тонкость: люди, входящие в подобный транс (этакие воины-шаманы), вполне могли перед боем просто понюхать или чисто символически взять на язык нужный состав – и этого им хватало для того, чтобы вспомнить исступленное состояние, в котором они обычно общались с богами.