— Что же, — спросил француз, стараясь говорить как можно бесстрастнее, — вы тоже отступитесь?
Шторман пристально посмотрел на него. Этот вопрос его не удивил. Именно для такого разговора он и отворил дверь своего конкурента.
— Я хотел сказать вам, что вы хорошо поработали, Ле Биан, — сказал немец, подавая пример неслыханной скромности. — Я был слепцом: мне тоже следовало подумать о гобелене. Вместе с руническим Евангелием все становится прозрачно. Виден весь путь Роллона — дорога в Увдаль.
— А что, в рукописи Харальдсена есть не все?
Шторман на миг задумался, взвешивая слова, которые собирался сказать.
— Моим собратьям подчас не хватает терпения, — сказал он вполголоса. — Харальдсен еще многое нам рассказал бы; не надо было с ним так поступать. Благодаря ему я проделал большую часть пути от мнимой гробницы Роллона, но это было еще недостаточно. К тому же он не закончил свой труд. Чтобы сложить головоломку, не хватало главного кусочка. И этот кусочек принесли вы. Говорю вам еще раз: вы очень талантливый человек, господин Ле Биан.
— Пожалуй, комплимент от вас не может быть для меня так уж приятен.
Молодой человек отвернулся. Он думал о Жозефине, о которой теперь ничего не знал. А говорил он с тем самым человеком, который подверг ее жизнь опасности, превратил ее в простую разменную монету.
— Теперь подумайте, Ле Биан, — продолжал Шторман. — Если бы мы встретились в других обстоятельствах, могли бы стать очень хорошими коллегами. Может быть, и друзьями — как знать?
— Я историк, — резко ответил Ле Биан, — а не пропагандист. Между вами и мной большая разница. Вы ищете в истории черточки, подтверждающие ваши жуткие постулаты. Я же всего лишь изучаю источники и вывожу из своих находок объективные заключения.
— Как вы думаете, — продолжал Шторман, не желая вступать в полемику, — почему Одон решил оставить это послание? Чего он добивался?
— Одон был в ссоре с Вильгельмом, — ответил Ле Биан, который много размышлял над этим вопросом. — Вероятно, ссора эта вызревала задолго до его заточения — уже тогда, когда был вышит покров. Не знаю, как, только Одон знал, что сделали с телом Роллона и с его Божьим Молотом. Он, может быть, надеялся, что кто-нибудь когда-нибудь найдет Молот и отомстит за него.
— Божий Молот, Антикрест… — шептал Шторман, внимательно слушая француза.
Эсэсовец был убежден в истине своего мировоззрения, верил в правоту своих ценностей. Что бы ни думали враги рейха, в научно-исторических разысканиях Аненербе не было никакой пропаганды. Настанет день, когда все слепцы будут вынуждены признать обоснованность идеалов национал-социализма, а он станет одним из главных творцов такого признания. Но теперь он не пускался в тщетную дискуссию, чтобы попытаться убедить Ле Биана, а только странно глядел на него. Как показалось французу — немного со страхом.
— Ле Биан, — хрипло проговорил немец. — Едемте отсюда. Немедленно.
— Едемте?! — воскликнул Ле Биан.
— Тише, — ответил Шторман. — Именно так: я прошу вас ехать вместе с нами.
— Но куда? с кем? — спросил ошеломленный француз. — Я думал, ваш коллега Принц получил ясный приказ…
— И у меня был приказ, — ответил Шторман чуть громче прежнего. — И, на мой взгляд, он не мог измениться оттого, что на пляже в Нормандии появилось несколько янки. Принц сейчас спокойно спит. Мы с моими людьми сию минуту отправимся. До Норвегии дорога еще долгая.
Ле Биан не верил своим ушам. Безупречный эсэсовец, неукоснительно соблюдающий субординацию, готов был нарушить приказ. Он осмелился спросить:
— Но вы же страшно рискуете, затевая такую игру, — это вы осознаете?
— Игра того стоит, — ответил немец, не моргнув глазом. — Вы это знаете не хуже меня.
Шторман вскочил с кровати и кивнул. Его люди поняли, что пора убираться. Ле Биан понимал, что спорить бесполезно, а любопытство, хоть сам он в этом себе и не признавался, его одолевало. Для самооправдания он подумал: цель слишком близка, чтобы теперь отступать.
Глава 39
Папа, как обычно, работал допоздна. Он любил тот час, когда мог зарыться в бумаги, не отвлекаясь на рой непрестанных просителей. В эти особенные минуты, когда в Ватикане сгущалась тишина, он садился за свой большой стол и изучал документы.
Три удара в дверь прозвучали очень негромко, но для папы они раздались, как гром среди ясного неба. Пий XII отозвался, и в его «войдите!» ясно было слышно недовольство.
В комнату вошел монсеньор Баттиста. У него было лицо человека, прибывшего с дурной вестью.
— Ваше Святейшество, — заговорил он подойдя поближе к столу, — эсэсовцы Штормана взяли археолога. Он в их власти.
— А мне казалось, немцы потихоньку уже надо всем теряют власть, — ответил папа, пытаясь быть ироничным.
— По моим последним сведениям, ради успеха своей миссии они даже разделились. Принца с ними больше нет. Молодой эсэсовец Шторман решил идти до конца, даже если придется проявить непослушание начальству.
— Если эсэсовец нарушает приказ, — заметил папа, — значит, он поставил на карту действительно все, на что можно надеяться. Ну а мы еще лучше него понимаем важность этого открытия.
Пий XII встал, снял очки и закрыл рукой глаза. В этом жесте видна была страшная усталость. За несколько секунд он потерял всю ту бодрость, с которой принимался сегодня за работу. Он повернулся к «Снятию с Креста», украшавшему кабинет, и стал разглядывать картину. Взгляд его блуждал по полотну, а он между тем прошептал:
— Не попусти, Боже, этому сатанинскому слуге добраться до цели… И помолимся также, чтобы молодой француз не поплатился жизнью за свою любознательность…
Верховный понтифик обернулся к посетителю и посмотрел на него добрым, покорным судьбе взглядом.
— Спасибо, что уведомили меня, монсеньор. Увы, сейчас мы можем только молить о благоволении Господа. Мы сделали все, что могли. Немцы напоминают мне раненого зверя. Они знают, что игра проиграна, но решили играть, пока станет сил. А вам известно: именно в такие моменты зверь опасней всего.
Баттиста склонил голову. Он подумал, что могло бы стать с миром, если бы Шторман добился своего, и содрогнулся.
Глава 40
Сколько времени это продолжалось? Шторман этого даже и сказать не смог бы. А ведь он все делал правильно. Бежал из Голландии в Данию, переправился через Северное море и вот, наконец, оказался в Норвегии, в Увдале, у подножья гор Хардангервидда. Неуклонно соблюдал конспирацию, скрываясь от партизан, пока его отряд не пустился в тяжкий путь по лесу, погруженному во тьму северной ночи.
Восторженный немец всегда помнил славные эпические сказания, которые часто пересказывали в Аненербе. Он был убежден, что сам он — достойный наследник германских воинов, пересекавших горы и долы в поисках сражений. Он был из тех неутомимых охотников, что еще не соблазнились пошлыми миражами современной жизни и комфорта Шторман чуял опасность, как собака чует чужого. Он не забыл оставить Ле Биана в крепко задраенной машине. Он боялся, как бы в последнюю минуту все не сорвалось. Да и в любом случае он больше не нуждался во французе и совершенно не желал делиться с конкурентом своей необычайной добычей.
Взяв людей, он из последних сил понесся навстречу своему Граалю. И вот он прибежал — и утратил его. Тот самый могильный холм был здесь, перед ним. Неопытный глаз не отличил бы его от любого другого бугра, но для Шторма-на никаких сомнений быть не могло. Наконец он видел эту могилу своими собственными глазами. И этот подвиг совершил не Ле Биан, не Принц, не Харальдсен. Это он был победителем. Шторман почувствовал радостный трепет: он оказался сильнее всех! Его пример — свидетельство победоносной молодости ордена СС!
Все четверо достали лопатки и принялись копать. Нельзя было терять ни секунды. Раздался звук — тот самый странный стук, который говорит о необычной находке. Сердце в груди забилось с невероятной скоростью. Сколько именно времени длился этот восторг — он не знал. А теперь все было кончено. Сначала свет фар в глаза. Потом эти люди вокруг. А еще потом — повелительный крик по-норвежски. Лесной волк добежал до цели — и захромал. Охота окончилась.
Шторману некогда было думать, но решение он принял. Он не разгрыз капсулу с цианистым калием, с которой никогда не расставался. Эсэсовец все еще был полон решимости идти до конца. Никто не скажет, что он отступил у самой цели. Не обращая внимания на людей, окруживших его, он с диким воплем, с лопаткой в руке, бросился к холмику. Партизаны не поняли этого безумного порыва. В ночи раздалось несколько выстрелов. На лице Шторма-на выразилось удивление, потом боль. Он упал у подножья холмика. Ему еще хватило силы захватить руками горсть земли. Жизнь покидала его, а на лице застыла победная улыбка.
Глава 41
Первым чувством Ле Биана был страх. Свет в глаза ослепил его, и он никак не мог понять, что за люди вытаскивают его из машины. Потом они заговорили, и студент понял: это не эсэсовцы, с которыми он ехал, а норвежцы. Его бесцеремонно вытряхнули на улицу и подвели к холмику, которого он еще не видел. Вдруг луч света прошелся по земле и осветил тела четырех лежащих немцев. У всех были прострелены головы, все мертвы. Один из норвежцев на безупречном французском спросил:
— Что вы делали вместе с ними? Вы коллаборационист?
— Ни в коем случае! — воскликнул Ле Биан.
В голове не укладывалось, что перед этими партизанами он стоит как враг. Он посмотрел на них и решил доказать свою невиновность.
— Они силой притащили меня сюда, чтобы разрыть могилу Роллона.
— Когда мы застрелили вот этого, — сказал норвежец, — он копал эту кучу земли. Скажи нам, что он искал.
— Это могильный холм, — объяснил Ле Биан. — Очевидно, могила древнего вождя викингов. Должно быть, здесь было священное место.
Судя по лицу партизана, его не слишком удовлетворило объяснение, данное французом. Он обернулся к товарищам и по-норвежски пересказал им то, что услышал. Все немного посовещались, потом первый партизан опять подошел к Ле Биану.