Ярл поднялся и, подойдя к столу, встал перед Эдгаром, оперевшись обеими руками на стол, разделяющий их.
— Скажи мне, что я должен сделать: нарушить слово, данное Вильгельму, или предать Англию? — сурово сказал он. — Говори! Мне придётся сделать одно из двух. Должен ли Я уберечь свою честь и отдать Англию в руки этого нормандского тирана? Этого ты от меня хочешь? Это будет поступок, достойный Гарольда, сына Годвина. Если таково твоё представление обо мне, то откинь его и узнай меня таким, каков я есть на самом деле, я не просто игрушка для твоего воображения! Я стою за Англию и не отдам её до тех пор, пока я жив. Думай обо мне что хочешь; пусть мне придётся предать всех вокруг, Англии я буду верен до конца. Какое мне дело до того, что душа моя будет гореть в аду, если обо мне скажут, что всё, что я ни делал, я делал для того, чтобы Англия была в безопасности?
Его голос наполнял комнату, и, когда он вдруг замолчал, всё опутала давящая, томящая тишина. Свеча горела ровно, воздух как будто застыл, за окном в темноте ночи светила одинокая звезда.
Уханье совы нарушило тишину. Эдгар вздрогнул и поднял голову.
— Простите меня! — сказал он изменившимся голосом. Он помрачнел. — Что за дьявольская выходка поставить вас в такое положение! Велика будет расплата! А он не может догадаться, мой господин? Он не может заподозрить, что подобная клятва не свяжет вас?
— Заподозрить! Он знает, — ответил Гарольд. Он начал расхаживать по комнате, у него вдруг вырвался маленький смешок. — Ланфранк!
Он расстегнул пояс, стягивающий его плащ на талии, и бросил его на стол.
— Неужели ты ещё ничего не понял? Когда английская корона будет на моей голове, подумай только, какой крик поднимет против меня Вильгельм: ведь Гарольд нарушил свою клятву.
— Это серьёзное обвинение, милорд, — тихо сказал Эдгар. — Преступление против Бога и рыцарской чести, оно оставит несмываемое пятно на вашем щите.
Он неожиданно вскочил и отпихнул ногой стул.
— Я думал, он хорошо относится к вам. Все эти недели, что вы спали, ели, сражались вместе... У него два облика! Волк!
Гарольд перестал ходить и с удивлением посмотрел на Эдгара:
— Ты не прав. Ты думаешь, он притворялся, будто я ему нравлюсь. Но он был искренен, и если я подчинюсь его воле, то могу быть уверен в его преданной дружбе. Ведь он предложил мне... Да ладно, не стоит об этом. Я выбрал для себя дорогу и должен пройти её до конца, — Гарольд подошёл к Эдгару и сжал его руки в своих. — Ты думаешь, у меня сейчас легко на душе? Поддержи меня, верь в меня, несмотря на то что я беру на свою душу грех клятвопреступления. Теперь я, как никогда, нуждаюсь в твоём доверии.
Он отпустил его. Эдгар опустился перед ним на колени.
— Видит Бог, я верю вам, мой господин, и вы знаете это. Что бы ни случилось, я буду до конца следовать за вами.
Гарольд положил свои руки ему на плечи.
— Да, я знаю, — он поднял своего верного подданного. — Уже поздно, и мне больше нечего тебе сказать. Теперь ступай и молись от том, чтобы Вильгельм не потребовал от меня такой священной клятвы, нарушив которую я навсегда потерял бы шанс получить прощение святой церкви.
На следующий день они продолжили свой путь. Эдгар ехал подле своего господина и держался на расстоянии от своих нормандских друзей. Фиц-Осберн попытался было подшутить над его холодностью, но осёкся, заметив, как нахмурился Рауль. Он пустил лошадь галопом и поскакал рядом с Раулем.
— Что его так тревожит? — спросил он. — Я уже много лет не видел его таким.
— Оставь его, Вильям! — устало ответил Рауль. — Неужели ты не догадываешься, как сильно он нас сейчас ненавидит?
— Ненавидит нас! — воскликнул Фиц-Осберн. — Что, из-за этой клятвы, которая должна быть принесена в Байо? Нет, не может быть, какое ему до этого дело?
Рауль раздражённо вздохнул:
— А как бы мы себя чувствовали, окажись Вильгельм на месте Гарольда? Я не сомневаюсь, что Эдгар любит своих друзей, как и прежде, но в глубине души он хранит ненависть ко всей нашей расе. Оставь его, ты ничего не сможешь изменить.
— Но я не вижу никакой причины, — настаивал Фиц-Осберн. — Ведь ярла Гарольда никто не принуждал, они договорились с Вильгельмом, как принято между двумя хорошо понимающими друг друга людьми. Черт возьми, да почему ты смеёшься?
— Никакого принуждения? — ответил Рауль. — Боже мой, Фиц-Осберн, неужели пытка — это единственная сила, которая тебе известна? Давай прекратим этот разговор.
Они без приключений прибыли в Байо, там их ждал епископ. Если ярл и искал среди собравшихся приора Хелуинского, то не нашёл его. Ярл Гарольд был, как всегда, весел, спокойно разговаривал с герцогом и с Одо, часто смеялся над разными шутками, в общем, вёл себя так, будто его ничто не беспокоило. Только его подданные Эдгар, Элфрик, Сигвульф, Эдмунд, Освейн и Эрнульф были мрачны и с беспокойством и горечью смотрели на своего господина. Каждому он доверил свою тайну. Каждый поклялся хранить молчание, но, хотя они решительно заявляли, что подобная клятва не свяжет ярла никакими обязательствами, всё-таки дурные предчувствия мучили их, смутные опасения закрадывались в их души.
В первый вечер их пребывания в Байо ничего не было сделано, но уже утром следующего дня в зале церковного собора была назначена церемония произнесения клятвы.
Герцог в короне, с обнажённым мечом сидел на троне. За ним расположились рыцари и знать; перед ним в центре зала стояла какая-то большая ёмкость, полностью скрытая под золотым покровом. Рядом ожидал епископ Одо, с ним были его капеллан и несколько священников.
Утро было необычайно яркое. Солнце, проникая в зал, золотило стены, в его лучах кружились в танце сотни тысяч пылинок. В огромный, прохладный, серый зал неслышными шажками прокралось тепло. Через незастеклённые окна слышался шум города.
Ярл Гарольд зашёл, когда все уже собрались. Его свита следовала за ним.
У него на плечах был небесно-голубой плащ, на руках сверкали золотые браслеты. Раулю пришла в голову странная мысль о том, что вместе с Гарольдом в зал вошёл солнечный свет.
Он задержался на пороге, быстро огляделся. В конце зала герцог на своём троне, за ним Фиц-Осберн, Мортен, Грантмеснил, Тессон, Сент-Совер, де Гурней, де Монфор, Джиффард — одним этим коротким взглядом он охватил их всех. Они спокойно стояли, мрачно, как ему показалось, наблюдая за ним.
Гарольд неторопливо пошёл вперёд. Он был бледен, но абсолютно спокоен и лишь слегка хмурился, а губы болезненно сжались. За ним саксы образовали полукруг.
Занавес над одной из арок раздвинулся, и оттуда вышел священник с двумя реликвиями и с благоговением поместил их на задрапированную подставку перед Одо. Гарольд взглянул на них, не меняя выражения лица, и снова сосредоточил своё внимание на герцоге.
Из груди Эдгара вырвался вздох облегчения: реликвии были не такими значительными, как он боялся. Герцог немного наклонился вперёд, на лезвии его меча заиграло солнце, а тяжёлая мантия спала с одного плеча, и показалась горностаевая подбивка.
— Ярл Гарольд, — сказал он, — вы знаете, с какой целью мы все собрались здесь. Перед этим уважаемым собранием я прошу вас подтвердить клятвой данное мне обещание действовать в качестве моего представителя при английском дворе, пока жив король Эдуард; делать всё от вас зависящее, чтобы после его смерти скипетр перешёл в мои руки; передать мне замок Дувр и другие крепости, если я посчитаю необходимой их охрану нормандскими войсками. Вы это все обещали.
— Да, обещал, — автоматически ответил Гарольд.
Епископ сделал шаг вперёд, ярл Гарольд не обратил на него почти никакого внимания. Он неотрывно смотрел через зал на Вильгельма и на его свиту, стараясь понять, что таится за мрачными, непроницаемыми лицами его соперников. Он заметил, что Рауль де Харкорт, не поднимая глаз, смотрел на рукоятку своего меча, на которой покоились его руки; увидел, что Фиц-Осберн хмурится так, будто чувствует себя неуютно, а глаза Мортена радостно сияют. Гарольд снова посмотрел на Вильгельма, но его лицо было абсолютно непроницаемо.
Ярл тут же заподозрил, что за этой тишиной, за этими напряжёнными взглядами, направленными на него, что-то кроется. Он взглянул на реликвии. В них не было ничего особенного, значит, ловушка не здесь. Его внутренний голос предупреждал об опасности; снова он оглядел весь зал и снова ощутил на себе давление царящей вокруг атмосферы напряжения, сдерживаемого волнения. За всем этим крылось что-то куда более значительное, чем то, что он мог видеть и понимать. Он чуть было не сделал шаг назад, но, опомнившись, намеренно пошёл вперёд, к реликвиям, сверкающим на золотом покрывале.
Он протянул над ними руку, и услышал лёгкий вздох облегчения. Теперь было уже слишком поздно отказываться. Он глубоко вздохнул и начал повторять всё то, что обещал герцогу.
Его рука не дрожала, голос был твёрд:
— ...сделать всё, что в моей власти, для того, чтобы вы стали королём Англии; передать вам замок Дувр и другие крепости, которые вам понадобятся. — Он немного помедлил, потом громким голосом произнёс: — Да помогут мне Господь и святая Библия!
Слова отчётливо прозвучали в зале и эхом отдались под сводом.
Бароны подняли свои мечи и прокричали:
— Помоги ему Господь!
Их слова громом отдались в ушах ярла Гарольда. Дыхание стало прерывистым. Его рука упала, и все вокруг увидели, как он побледнел.
Он снова услышал вздох, на этот раз он был громче и очевидней. Гарольд огляделся и теперь вместо озабоченности заметил на лицах своих противников удовлетворённые улыбки.
Герцог сделал знак своему брату. Епископ подозвал двоих своих помощников, и они убрали реликвии и сняли золотой покров. Ярл Гарольд почувствовал затхлый запах. В ёмкости, которую скрывал покров, лежали человеческие кости, и ему не нужно было выслушивать объяснения епископа Одо для того, чтобы понять, что это была рака с мощами святых.