— Кругом нас смерть, — тихо проговорила она. — Как смеешь ты говорить о любви?
— Да, смею!
Он немилосердно сжал её руки, слегка отстранил от себя и внимательно вгляделся в её лицо. Она никогда не видела, чтобы у него был такой суровый взгляд.
— Ты моя, — сказал он. — Я не отпущу тебя.
Гиза потянула его за рукав:
— Нет, вы отпустите её. Вы что же, забыли, что она потеряла и отца и брата, проклятый нормандский воин? Как она теперь может думать о свадьбе, если её сердце разбито? Она посвятит свою жизнь служению Богу, шевалье. Более надёжное убежище найдёт она для себя в монастыре, а не в ваших руках!
Он отпустил Элфриду, лицо его стало мрачным.
— Скажи мне сама об этом, Элфрида! Ну же, давай, я хочу услышать! Только тебе я поверю!
Она взглянула на свою тётю, потом на безмолвного священника.
— Да, я говорила так, — с трудом проговорила она. — Всё так мрачно и кругом смерть, смерть! Возможно, став монахиней, я обрету покой.
— И счастье?— спросил он.
Она горько улыбнулась:
— Нет, никогда. Счастья для меня больше не будет, но покой возможен.
— Да?
Он сложил руки на груди. Взгляд его был направлен куда-то мимо неё, и в нём не было ни доброты, ни жалости. Да он их и не чувствовал. Она была его женщиной, и вот вдруг она отрицает, что он имеет на неё права. Все принципы рыцарской чести, которыми он руководствовался всю свою жизнь, уступили каким-то более примитивным законам и чувствам.
— Тогда разорви те клятвы, которые ты мне давала! — резко сказал он. — Предай свою любовь, Элфрида! Ну же! Если ты меня больше не любишь, то что тебе стоит сказать об этом!
Она стояла перед ним опустив голову. Он видел слёзы на её щеках, но выражение его лица не стало мягче. Гиза попыталась обнять свою племянницу, но он резко обхватил Элфриду за талию и дёрнул к себе.
— Отойди от неё, — приказал он.
— Пожалей меня, Рауль, — взмолилась Элфрида, — я ведь столько пережила. Ты не можешь быть так жесток со мной теперь!
Она робко дотронулась до его руки, но он даже не шелохнулся.
— У меня нет к тебе жалости, есть только любовь, и она более реальна, чем жалость. Хотя Эдгар мёртв, мы продолжаем жить, и рядом счастье, надо лишь протянуть руку. Ты оттолкнёшь его, если уйдёшь в монастырь. У меня есть грамота, передающая Марвел в моё владение. Если я твой враг, говори честно и скажи, что не любишь меня, тогда я порву её и забуду о тебе, потому что хотя я и могу взять тебя силой, но я не сделаю этого. Мне не нужна невеста, которая пойдёт за меня против своей воли.
Гиза вся пылала от негодования:
— Скажи ему, что ненавидишь всех норманнов, Элфрида! Дай ему свой ответ!
— Я не могу. Это неправда. — Её пальцы нервно сжимались. — Я не осмелюсь сказать это.
— Ты боишься? — сказал Рауль. — Или есть хоть один норманн, которого ты любишь?
Она не отвечала. Он засмеялся и резко повернулся к ней спиной.
— Я понял. Ты не осмелишься сказать это и не осмелишься прийти ко мне. Тогда прощай, я всё понял.
Её изумлённый непонимающий голос прозвучал ему вслед:
— Ты уходишь? Ты покидаешь меня?
— Успокойся, ведь ты не любишь меня и потому никогда больше не увидишь моего лица, — ответил он.
— Вот это как раз то, что надо! — заявила Гиза.
— Рауль! О, Рауль, подожди!
Возглас был очень слабым, но он остановился и обернулся:
— Ну?
— Не покидай меня! — жалобно взмолилась Элфрида. — Я потеряла всех, кроме тебя. О, Рауль, будь добрым ко мне! Только будь ко мне добр!
— Элфрида, ты выйдешь за меня?
Её глаза вглядывались в его лицо, и она поняла, что он не уступит. Элфрида знала, что он уйдёт, если она не ответит, а этого она никак не могла допустить.
— Я выйду за тебя, — беспомощно произнесла она. — Я сделаю всё что угодно, только не покидай меня.
— Элфрида, ты не сделаешь этого! — закричала Гиза. — Ты что, с ума сошла, девочка моя?
Но Элфрида, казалось, не слышала её. Рауль протянул к ней руки:
— Иди ко мне, моя крошка. — И в его глазах снова появилась прежняя улыбка, утешавшая её горе. Она подошла к нему. Ни тётя, ни священник не могли её остановить. Их руки соединились над могилой, разъединявшей их, а потом по своему желанию Элфрида перешагнула через могилу, и Рауль обнял её. Она глубоко вздохнула, и Рауль поднял её на руки. И, прижав к своему сердцу, вынес из тёмной часовни во двор, туда, где светило солнце.
Эпилог (1066)
Когда смолкает барабан,
меч возвращается в ножны.
Лондон был весь в снегу, с крыш свисали тонкие сосульки. Холод заставлял собравшихся в аббатстве людей плотней кутаться в плащи и украдкой отогревать окоченевшие пальцы. Руки архиепископа Йоркского немного дрожали, он нервничал и, совершая обряд, читал молитвы тихим взволнованным голосом. Он думал о том, как герцог отстранил Стиганда, архиепископа Кентерберийского, и, продолжая торжественный ритуал, вспомнил Гарольда, которого Стиганд короновал менее чем год назад в этом же аббатстве. Тогда всё было иначе, и теперь казалось, будто это происходило в какой-то другой жизни. Архиепископ не мог забыть, как лучи весеннего солнца сияли на золотистых волосах Гарольда. «Как-то странно, — подумал он, — надевать английскую корону на такую тёмноволосую голову, как у Вильгельма».
Герцог решил назначить коронацию на Рождество. Аббатство Святого Петра в Вестминстере было полно людей, норманнов и саксов, а снаружи нормандская армия организовала охрану, чтобы защитить Вильгельма от любой атаки, которую могло попытаться предпринять население города. Однако всё выглядело абсолютно спокойно. Лондону не пришлось выдерживать долгой осады. После продолжительных переговоров, обсуждений, проведённых с представителем города Ансгардом, стороны пришли к соглашению. Герцог продемонстрировал огромное терпение, но его мощная армия уже окружила город, отрезав все пути сообщения, поэтому, хотя он и весьма вежливо принимал Ансгарда, лондонцы отлично знали, что герцог держит их город за горло и сожмёт руки, если они вздумают сопротивляться. В конце концов ворота города были открыты для него, а Ателинга передали под его опеку. Эдгару было всего десять лет, когда Альдред Йоркский и Вольфстан из Уорчестера привели его к Вильгельму; мальчик испугался и застыл, ухватившись за руку архиепископа. Но герцог поднял его на руки, поцеловал и немного поговорил с ним о его нормандских кузенах Роберте, Ричарде и Вильяме, так что Ателинг скоро вовсе перестал тревожиться и ушёл с Фиц-Осберном, с радостью обменяв корону на леденцы, которые ему пообещали дать, и дружбу сыновей Вильгельма.
Ярлы Эдвин и Моркер первыми принесли Вильгельму феодальные присяги. Затем явился Стиганд со словами лести на устах, но Вильгельм был не из тех людей, кого можно было купить подобным образом. Он отстранил архиепископа от должности и выбрал Альдреда для того, чтобы тот провёл коронование.
Его преосвященство папа римский признал права Вильгельма. Альдред старался постоянно помнить об этом. Как церковнослужитель, он оправдывал требования Вильгельма, но, как сакс, не мог забыть о том, что будущий король норманн и захватчик.
Рядом с Вильгельмом стоял граф Роберт из О. Он слушал гладкую речь Альдреда, и ему казалось, будто годы пронеслись перед ним в обратном направлении, будто он снова очутился в сумрачном зале в Фалейсе и смотрит на ребёнка, сжимающего своими крохотными ручонками рукоятку меча. Эхом донеслись до него из этого далёкого прошлого слова: «Вильгельм-воин!» — сказал граф Роберт Нормандский. Но кто-то прошептал: «Вильгельм-король!» Наверное, это была Гелева, которой вспомнился её сон: «И дерево всё росло и росло до тех пор, пока его ветви не раскинулись над Англией и Нормандией». Он уже не помнил точных слов. «Гелева была красивой женщиной, — подумал он. — Интересно, видит ли её душа, как исполняется её вещий сон?» Кто-то назвал его Вильгельм-бастард. Граф Роберт попытался вспомнить, кто это был, и вдруг перед ним возникло лицо лорда Белисма. Он вспомнил, как Тальвас проклял ребёнка. Бастард, воин, король — так называли Вильгельма, когда он ещё был в колыбели. Граф вспомнил, как они смеялись: он, Эдуард, который тоже был королём, и Альфред, которого впоследствии убил граф Годвин. Всё это было так давно. Воспоминания заставили его почувствовать себя совсем старым, он уже начал подводить итоги своей жизни. Странно, что они тогда смеялись. Но ведь они ещё не знали Вильгельма, он был всего лишь незаконнорождённым младенцем, вцепившимся в рукоятку меча.
Архиепископ обратился к саксам на их родном языке. Граф Роберт, вздрогнув, очнулся от своих воспоминаний и вернулся в настоящее. Архиепископ спросил: «Хочет ли народ, чтобы их королём стал Вильгельм?» Они ответили: «Да!» «Этот ответ прозвучал так, будто он был добровольным, — подумал Хью де Гурней, перенося всю тяжесть своего огромного тела с одной ноги на другую. — А вот сколько ещё времени потребуется, чтобы вся страна признала Вильгельма, и много ли ещё придётся за это сражаться? — Он взглянул на Вильгельма и с удовлетворением отметил, что герцог держится очень прямо и смотрит перед собой. — Да, он незаконнорождённый, выродок, как называли его враги, но из него получится хороший король».
Епископ Коутенский сделал шаг вперёд и обратился к подданным герцога. Он спросил, желают ли они, чтобы их герцог принял корону. Они громким криком выразили своё согласие.
«А действительно ли я этого хочу?— подумал Рауль, как только слова одобрения слетели с его уст. — Это одному Богу известно!» Он увидел, что Вильям Малет нахмурился: он не желал, чтобы Вильгельм становился королём, но конечно же тоже сказал «да». Фиц-Осберн сиял от счастья, Гиффорд и Тессон были довольны. Нил де Котантен и Грантмеснил мрачно смотрели на Вильгельма, — вероятно, они вспомнили ту женщину из Сент-Жака и слова Галета.