Не успели мы миновать стены, как новая вспышка громадной тучи озарила здания странным мерцающим светом. Бабочкоподобные существа как будто не обратили на нее внимания и продолжали путь вглубь города, обратя свои странные лики к незримой цели; я же, обернувшись к буре, увидел поразительное и чудовищное зрелище.
У самых стен города, как будто силой черной магии или трудами джиннов, воздвигся иной город, и его высокие башни стремительно двигались вперед под багровеющим куполом пылающей тучи! Я взглянул еще раз – и убедился, что эти башни идентичны тем, что я видел вдали, на равнине. За то время, что я шел через лес, они успели при помощи неведомой движущей силы преодолеть многие мили и вплотную придвинуться к городу Пламени.
Я вгляделся пристальней, чтобы понять, каким образом они передвигаются, и обнаружил, что стоят они не на колесах, но на коротких, массивных ножках, подобных соединенным металлическим колоннам и наделяющих их походкой неуклюжих колоссов. У каждой башни было по шесть или больше таких ног, а ближе к вершинам зияли ряды огромных отверстий, подобных глазам, откуда и вылетали алые и фиолетовые вспышки пламени, о которых я упоминал ранее. Разноцветный лес был выжжен этими вспышками на расстоянии в лигу шириной, вплоть до самых стен, и между передвижными башнями и городом теперь не оставалось ничего, кроме черной, дымящейся пустыни. У меня на глазах эти длинные, мечущиеся лучи вонзились в отвесные стены, и зубцы на парапетах начали плавиться под ними, точно лава.
Зрелище было неимоверно жуткое и величественное; однако в следующий миг оно скрылось за зданиями, меж которых мы теперь летели.
Огромные чешуекрылые, что несли меня с собой, летели вперед со скоростью орлов, мчащих в гнездо. Во время этого изумительного полета я был почти неспособен мыслить или принимать решения: я жил лишь захватывающей, головокружительной свободой движения в воздухе, легким, точно во сне, парением над лабиринтоподобным сплетением дивных каменных громад.
Кроме того, я тогда почти не сознавал всего, что узрел в этом ошеломительном Вавилоне архитектурных измышлений; лишь позднее, в более спокойном свете воспоминаний, я сделался способен придать связную форму и смысл большинству своих впечатлений. Чувства мои были потрясены огромностью и непривычностью всего этого; и я лишь смутно сознавал катастрофические разрушения, что творились у нас за спиной, и страшную участь, от которой мы спасались бегством. Я знал, что эта война ведется неземным оружием и машинами, враждебными силами, которых я даже вообразить не могу, с целями, выходящими за пределы моего восприятия; однако для меня это все превращалось в стихийное смятение и размытый, безликий ужас перед некоей космической катастрофой.
Мы углублялись все дальше и дальше в город. Широкие, подобные платформам крыши и уступчатые ярусы балконов уносились вдаль у меня под ногами, и мостовые струились темными потоками на невероятной глубине. Вокруг нас и над нами громоздились угловатые шпили и квадратные монолиты; и на отдельных крышах виднелись темные, атлантоподобные жители города, двигавшиеся плавно и величаво либо застывшие в позах сокровенного смирения и отчаяния, обратя свои лица к пламенеющей туче. Все были безоружны, и никаких машин, что могли бы быть использованы в целях обороны, я нигде не увидел.
Как ни быстро мы летели, растущая туча надвигалась быстрее. Ее то и дело озаряющийся сполохами черный купол перекинулся через город, паутинчатые нити протянулись дальше через небосклон и грозили вскоре достичь противоположного горизонта. Здания то темнели, то освещались мерцающим пыланием; и я всем своим существом осязал болезненный напор громовых вибраций.
Я тускло и рассеянно осознавал, что несущие меня крылатые создания – пилигримы, торопящиеся в храм Пламени. Все сильнее и сильнее ощущал я влияние, очевидно, распространяемое звездной музыкой, звучавшей из сердца храма. В воздухе чувствовались мягкие, успокаивающие вибрации, которые будто бы поглощали и сводили на нет терзавшие меня диссонансы неслышного грома. Я понимал, что мы входим в зону мистического убежища, сидерической и небесной безопасности; и мои смятенные чувства исполнились одновременно безмятежности и восторга.
Великолепные крылья гигантских чешуекрылых понесли нас вниз. Впереди и внизу, чуть поодаль, я различил титаническое нагромождение, в котором сразу узнал храм Пламени. Все ниже и ниже спускались мы, на пространство расположенной перед ним площади, от которого захватывало дух; а потом меня понесли сквозь высокий, никогда не затворяющийся портал, вдоль высокого чертога с его тысячей колонн.
Он был подобен некоему коридору Карнака в мире, устроенном Титанами. Напоенная неведомыми бальзамами, смутная, таинственная полутьма окутала нас; казалось, мы вступали в царства домирной древности и зазвездной бескрайности, в столпчатую пещеру, ведущую в нутро некой запредельной звезды.
Похоже, что мы были последними и единственными пилигримами и что хранители храма также его покинули; ибо на всем протяжении этого загроможденного колоннами сумрака мы не встретили никого. Мало-помалу тьма начинала рассеиваться, мы нырнули в расширяющийся луч сияния и очутились в просторном центральном зале, где бил фонтан зеленого пламени.
Я помню лишь ощущение сумрачного пространства в мигающих тенях, и сводов, что терялись в лазурной бесконечности, и колоссальных мемноновидных статуй, что взирали с гималайских высот; но прежде всего – ослепительный столп пламени, бивший из отверстия в мощеном полу и вздымавшийся в воздух подобно зримому божественному экстазу.
Однако все это я увидел и осознал лишь на мгновение. Я тут же понял, что существа, несущие меня, летят прямиком в пламя, твердо расправя крылья, ни мгновенья не медля и не колеблясь!
В смятенном, хаотическом бурлении моих чувств не нашлось ни места для страха, ни времени для тревоги. Я был ошеломлен всем, что успел испытать; и более того, дурманящие чары Пламени овладели мною, хотя я и не слышал его рокового пения. Наверное, я немного потрепыхался, пытаясь вырваться из щупалец, которые меня обвивали, – то было чисто машинальное мышечное отторжение. Однако же чешуекрылые не обратили внимания – было очевидно, что они не сознают ничего, кроме бьющего ввысь пламени и его влекущей мелодии.
Я помню, однако, что, когда мы приблизились к огненному столпу, я, вопреки ожиданиям, не почувствовал никакого жара. Вместо этого я испытывал лишь неизъяснимый трепет во всем своем существе, словно бы меня пронизывали волны горней энергии и демиургического экстаза. И вот мы вошли в Пламя.
Я, как и некогда Энгарт, полагал само собой разумеющимся, что судьба всех, кто бросался в Пламя, – стремительное, хотя и блаженное уничтожение. Я ожидал раствориться в ослепительной вспышке, за коей последует ничто, полная аннигиляция. Но то, что произошло на самом деле, выходило за пределы наидерзновеннейших рассуждений, и чтобы дать хоть малейшее представление о том, что я испытал, в языке, быть может, недостанет нужных слов.
Пламя окутало нас зеленой занавесью, сокрыв от глаз просторный зал. Потом мне почудилось, будто меня подхватило и повлекло в запредельные выси, в рушащемся вверх водопаде квинтэссенциальной мощи, небожительного восторга и всеозаряющего света. Казалось, будто я заодно с моими спутниками достиг богоподобного единения с Пламенем; будто каждый атом наших тел трансцендентально вознесся, окрыленный эфирною легкостью; будто мы более не существовали иначе, как единая божественная, нераздельная сущность, воспаряя над оковами вещества, за пределы времени и пространства, дабы обрести иные берега, что и во сне не снились.
Радость была несказанной, и безграничной была свобода этого взлета, в котором мы, казалось, преодолели зенит высочайшей из звезд. А после, как если бы мы вместе с Пламенем достигли кульминации, вознеслись к наивысшей точке, мы вырвались вовне и застыли.
Я чуть было не лишился чувств от восторга; глаза мои ослепило сияние пламени; и мир, на который я взирал ныне, представлялся огромною арабеской, сплетеньем непривычных линий и сводящих с ума цветов иного спектра, нежели тот, к которому привычен наш взгляд. Все кружилось у меня перед глазами, подобно калейдоскопу гигантских самоцветов, с пересекающимися лучами и перемежающимися отблесками; лишь мало-помалу, постепенно сумел я водворить порядок и начать разбирать отдельные подробности в клубящейся сумятице своего восприятия.
Повсюду, куда ни взгляни, тянулись бесконечные, мультиспектральные опалово-яхонтовые галереи, арки и столпы ультрафиолетовых самоцветов, нездешнего сапфира, надмирных рубинов и аметистов, пронизанные сиянием тысячи оттенков. Казалось, будто я ступал по драгоценным каменьям и надо мною раскинулось небо в алмазах.
Вскоре, обретя равновесие и попривыкнув к новому уровню восприятия, я понемногу стал различать отдельные подробности пейзажа. Я вместе с обоими существами, похожими на бабочек, что по-прежнему оставались подле меня, стоял на траве, усеянной миллионами цветов, среди дерев райского сада, чьи плоды, листва, цветы и стволы самой своей формой выходили за пределы представлений существа, привычного к трехмерному миру. Изящество их плакучих ветвей, их шелестящих перистых листьев неизъяснимо на словах, описывающих земные линии и очертания; казалось, они сработаны из чистого, эфирного вещества, полупрозрачного для эмпирейного света, отчего и создавалось это впечатление драгоценных камней, что возникло у меня поначалу.
Я вдыхал воздух, напоенный нектаром; и земля под ногами была немыслимо мягкой и упругой, точно созданной из некоей иной формы вещества, высшей по сравнению с нашей. Физически я был исполнен невероятной жизнерадостности и сил. От моей усталости и нервозности, которых следовало ожидать после всех необычайных, из ряда вон выходящих событий, которые выпали на мою долю, не осталось и следа. Я не чувствовал ни растерянности, ни смущения; и, помимо способности различать недоступные мне прежде цвета и неевклидовы формы, я испытывал также странные перемены и расширение осязательных способностей, благодаря чему я мог теперь касаться отдаленных предметов.