ному из таких тел.
Предстоящее путешествие сулило бесчисленное множество непредсказуемых опасностей, но Чандон предпочитал подвергнуться им, нежели проживать обычную земную жизнь со всей ее монотонной неизбежностью. Его всегда тяготили любые ограничения, и он страстно мечтал вырваться на неизведанные просторы. Если уж горизонт – то только такой, за который еще не ступала нога человека.
Когда Чандон отвернулся от горного пейзажа, сердце его сжалось от несказанного восторга. Путешественник забрался в цилиндр и пристегнулся. Аппарат был настроен таким образом, чтобы автоматически запустить генераторы в заданное время.
Пристегнутый кожаными ремнями за талию, лодыжки и плечи Чандон лежал в гамаке и ждал – до запуска оставалось около минуты. Впервые на него мощной волной нахлынул ужас пред опасностями, которые таил в себе эксперимент, и он едва не поддался искушению отстегнуться и выпрыгнуть из цилиндра, пока еще не поздно. Нечто подобное мог бы испытывать человек, которым вот-вот выстрелят из пушки.
Мир погрузился в неестественную и зловещую тишину (стенки цилиндра не пропускали звуков), и Чандон решил отдаться на милость неизвестности, хотя перед лицом возможного будущего его и одолевали противоречивые чувства. Быть может, ему суждено погибнуть: придется ведь пролететь через неведомые измерения на такой скорости, в сравнении с которой скорость света – детский лепет. Но если он все-таки уцелеет, то одним махом переместится к далеким галактикам.
Страхи и размышления Чандона прервались, когда его внезапно охватило некое подобие сна… или смерти. Все вокруг растворилось, исчезло в яркой вспышке, а потом перед ним в искаженной мельтешащей перспективе предстала круговерть из образов, бесчисленных и неописуемых. У него словно раскрылась тысяча глаз, и этими глазами он в одно мгновение воспринял течение целых эпох, мелькание неисчислимых миров.
Цилиндр будто растворился, а сам Чандон застыл на месте. Мимо него проносились всевозможные временны́е системы, обрывки миллионов сцен: предметы, лица, формы, линии, цвета – позже он вспоминал об этом, как вспоминают сверхъяркие и искаженные образы, что являются под воздействием определенных наркотиков.
Перед ним мелькали исполинские вечнозеленые лишайники, континенты, заросшие великанскими травами; планеты, более отдаленные, нежели созвездие Геркулеса. Живой архитектурной картиной разворачивались города высотой в милю, воздушные, великолепные, пестрящие розовым, изумрудным и пурпурным, залитые лучами сразу трех солнц. Чандону виделись безымянные явления из неоткрытых астрономами сфер, ужасное и безграничное эволюционное разнообразие зазвездной жизни, циклорама роящихся форм.
Границы сознания раздвинулись и вмещали теперь весь необъятный космический поток, мысль паутиной, выплетаемой гигантским божественным пауком, растянулась от мира к миру, от галактики к галактике, преодолевая жуткие провалы бесконечного континуума.
А потом видение закончилось внезапно, как и началось, а вместо него возникло нечто совершенно иное.
Лишь много позже Чандон догадался, что именно произошло, и вывел законы среды, куда его забросило. Но в то время (если слово «время» здесь вообще уместно) он был абсолютно не способен ничего предпринять и ни о чем подумать – его целиком захватило единственное визуальное впечатление: за прозрачной стенкой цилиндра застыл странный мир, походивший на бесконечный сон спятившего геометра.
Чандон угодил во временной ледник планетарных масштабов, породивший гротескные, расположившиеся в четком порядке формы, залитый белым матовым светом, подчиняющийся иным, отличным от земных законам перспективы. Пространство перед ним в буквальном смысле было беспредельным: никакого горизонта, и при этом сколь угодно далекое нисколько не уменьшалось в размерах и оставалось отчетливо различимым. Этот мир будто изогнулся навстречу самому себе, напоминая внутренность полой сферы. Бесцветные формы, пропадая из виду, появлялись над головой.
Совсем рядом с цилиндром, приблизительно на том же расстоянии, что и в лаборатории, виднелся большой, обшитый досками круглый фрагмент – кусок стены, который попался на пути отрицательной время-силы. Теперь он неподвижно завис в пустоте, будто вмороженный в невидимый лед.
За ним застыли бесчисленные ряды объектов, похожих одновременно на статуи и на циклопические друзы, белесых, словно изготовленных из мрамора или алебастра. Каждый представлял собой сочетание лаконичных изгибов и симметричных углов, в которых каким-то образом угадывался потенциал почти бесконечных геометрических форм. Поистине гигантские объекты с условно намеченными очертаниями голов, рук и ног, тел – будто у живых существ. За ними на некоем неопределимом расстоянии виднелись другие формы, напоминавшие почки или застывшие соцветия неизвестных растений.
Чандон наблюдал и не ощущал течения времени. Он ни о чем не помнил, ничего не мог вообразить. Не чувствовал ни своего тела, ни гамака, в котором лежал, – только различал его краешком глаза на границе зрения.
Оцепеневший в загадочном акте созерцания Чандон ощущал в окружавших формах неподвижную динамику: беззвучный гром и остекленевшие молнии, порождаемые впавшими в каталептический сон богами; застывшие на уровне атомов тепло и плазму, выделяемые незажегшимися солнцами, – вся эта чудовищно статичная непостижимость раскинулась перед Чандоном, как делала это уже целую вечность и будет делать всегда. В этом мире ничто не менялось и не случалось: все вещи сохраняли одно положение и одно состояние.
Уже много позже Чандон понял, что его собственная попытка изменить позицию во временном потоке привела к непредвиденному результату: он зашвырнул сам себя за пределы времени в некий настолько дальний космос, где сама среда, видимо, не проводила время-силу и где, соответственно, невозможна была временна́я последовательность.
Полет проходил с такой скоростью, что цилиндр закинуло на самый край этого вечного мира и Чандон застрял, подобно арктическому исследователю, увязнувшему в бескрайних льдах. И там, в соответствии с законами безвременья, он обречен был остаться. Жизнь, как мы ее понимаем, стала для него невозможна, но и умереть он никак не мог, поскольку смерть тоже подразумевает временную последовательность. Чандон застыл в том положении, в каком приземлился; замер на вдохе, который сделал в миг столкновения с вечностью. Его чувства погрузились в каталептический сон, в яркую созерцательную нирвану.
Логично было бы предположить, что спастись он никак не мог. И тем не менее я поведаю вам наистраннейшую вещь: произошло то, что кажется немыслимым и отрицает очевидные законы сферического безвременья.
В оцепеневшем поле зрения Чандона перпендикулярно к рядам неизменных статуй, расположившимся в лишенном горизонта пространстве, возник загадочный объект. Он словно протискивался сквозь тысячелетия и постепенно увеличивался, подобно невероятно медленно нараставшему в кристаллическом море коралловому рифу.
С самого своего появления объект казался совершенно инородным, – очевидно, как цилиндр Чандона и кусок стены, он не принадлежал вечному миру. Черный и матовый, чернее инфразвездного пространства, чернее металлов, укрытых от света в недрах планет, ультраматериальный и плотный, он пролезал все дальше в безвременье, одновременно каким-то образом отталкивая кристальный белый свет и отграничивая себя от застывшего неизменного великолепия.
Острым клином объект вторгался в алмазную неизменность, постепенно рос и с такой же неуклонностью формировал в парализованном сознании Чандона новый образ: вопреки действовавшим в этом мире законам у путешественника зародилась идея движения и продолжительности.
В конце концов объект стало видно целиком – он оказался большим веретенообразным судном, рядом с которым цилиндр Чандона выглядел маленькой шлюпочкой под бортом у океанского лайнера. Чуждый корабль существовал отдельно от безвременья – гладкая, словно выточенная из черного дерева громада расширялась к середине и сужалась, заострялась позади и спереди. Конструкция будто специально была создана для того, чтобы проникать в сверхплотную среду.
Чандон так и не узнал, из чего сделан корабль и за счет чего он движется. Возможно, его толкала вперед невероятно сконцентрированная время-сила, с которой сам Чандон так неуклюже и невежественно игрался у себя в лаборатории.
Вторгшийся в безвременье корабль завис над ближайшими к Чандону статуями. В корабельном брюхе постепенно, бесконечно медленно начало формироваться круглое отверстие, а оттуда появилась механическая рука из того же черного материала, обросшая бахромой отростков, чем-то напоминавших гибкие пальцы.
Мириады этих отростков опустились на голову одной из загадочных геометрических форм; медленные, но невероятно подвижные, они растянулись, изогнулись и обхватили кристаллическое тело стальной сетью. А потом неимоверным усилием потащили его вверх, и оно мало-помалу исчезло в люке вместе с укоротившейся механической рукой.
Рука появилась снова, и немыслимое похищение повторилось – вторая загадочная фигура покинула свое место в неизменной вечности. Потом настал черед третьей – еще одно мраморное божество умыкнули из мраморного рая.
Все происходило в совершеннейшей тишине, неимоверно медленно, ведь любое движение заглушалось неподатливой средой и не порождало ни единого звука, который могло бы воспринять ухо Чандона.
В четвертый раз вернулась рука – теперь она вытянулась диагонально и еще дальше, а черные пальцы цепко сомкнулись вокруг стеклянного цилиндра.
Чандон едва ли ощущал движение, но ряды белых фигур и навечно застывший, лишенный горизонта простор начали медленно-медленно тонуть, покидая его поле зрения, Атлантидой уходя на дно. Рука укорачивалась и тянула цилиндр вверх, черный массивный бок корабля нарастал перед глазами, пока наконец не заполонил собою все. Цилиндр втащили в непроницаемо-черное отверстие, куда не в силах был пробиться белый свет.
Чандон ничего не видел и ничего не ощущал, помимо кромешной тьмы, что целиком окутала цилиндр, как раньше его окутывал белесый свет безвременья. Еще Чандон воспринимал мощнейшую медленную вибрацию: беззвучная волна пульсации, исходившая от некоего эпицентра, распространялась кругами и, преодолевая миллиарды лет, проходила сквозь Чандона и дальше. Это биение противилось застывшей вечности.