Безымянное отродье
Многочисленны и многообразны сумрачные ужасы Земли, населившие ее в начале времен. Они спят под лежачим камнем, они вздымаются от корней вместе с древом, они скользят в морской пучине и в подземных глубинах, они обитают, непотревоженные, в сокровеннейших святилищах, они восстают в урочное время из закрытых саркофагов надменной бронзы и низменных могил, покрытых глиной. Одни давно известны человеку, другие явят себя в гибельном ужасе последних дней. И самые пагубные, самые невообразимые из них еще ждут своего часа. Но среди тех, что уже успели открыться миру и явили себя, есть один, чье имя не до́лжно произносить открыто по причине его чрезмерной гнусности. Он – то самое отродье, которое тайный обитатель склепов произвел на свет на горе смертным.
В некотором смысле удачно, что история, к которой я приступаю, состоит в основном из неопределенных теней, полунамеков и запретных предположений. Иначе ее никогда не написала бы человеческая рука и не прочли человеческие глаза. Моя скромная роль в ужасном спектакле ограничена последним актом; первые же сцены его были для меня лишь далекой и страшной легендой. И однако, раздробленное отражение его противоестественных ужасов в перспективе потеснило события обычной жизни: ныне они представляются всего лишь тонкими паутинками, сотканными на темном, ветреном краю некой разверстой бездны, глубокого полуоткрытого склепа, где скрываются и гноятся самые низменные из земных напастей.
Легенда, о которой я веду речь, знакома мне с детства как предмет семейных перешептываний, сопровождаемых многозначительными кивками, поскольку сэр Джон Тремот был однокашником моего отца. Но я не встречался с сэром Джоном и не бывал в Тремот-холле вплоть до событий, из которых сложилась финальная трагедия. Отец перевез меня в раннем детстве из Англии в Канаду, осел в Манитобе и завел пасеку, а после его смерти эта пасека и связанные с нею хлопоты много лет не давали мне исполнить давнюю мечту – посетить родную землю и изучить ее деревенские проселки.
Когда я наконец собрался ехать, легенда почти изгладилась из моей памяти, и, отправляясь в мотоциклетный тур по английским графствам, я и не думал включать Тремот-холл в свой маршрут. Так или иначе, в его окрестности меня привело не болезненное любопытство, которое жуткая история, возможно, будила в других людях. Так вышло, что мой визит стал чистой случайностью. Я позабыл, где именно расположена усадьба, и даже не подозревал, что оказался поблизости. Знай я об этом, наверное, свернул бы в сторону, несмотря на обстоятельства, вынуждавшие меня искать ночлег, и не стал бы тревожить хозяина в его почти сверхъестественных страданиях.
В Тремот-холл я прибыл ранней осенью, проездив весь день по сельской местности с ее неторопливыми, извилистыми тропинками и проселками. День был ясный, и небеса бледной лазури висели над благородными парками, чуть тронутыми янтарными и алыми красками тающего года. Но к вечеру от невидимого океана, из-за низких холмов пришел туман и сомкнулся вокруг меня зыбким призрачным кругом. И в этой обманчивой дымке я умудрился сбиться с пути, пропустив мильный столб, указывавший дорогу в город, где я планировал провести ночь.
Некоторое время я ехал наугад, думая, что вскоре будет другой перекресток. Дорога немногим шире грунтовой тропы была совершенно пуста. Туман сгустился и приблизился, закрыв кругозор, но, насколько я мог видеть, местность была покрыта вереском и валунами, без признаков земледелия. Я въехал на невысокий гребень и стал спускаться по длинному ровному склону, а туман сгущался вместе с сумерками. Я думал, что еду на запад, но впереди, в белесых сумерках, зашедшее солнце не выдавало себя ни единым проблеском или сполохом. Появился запах сырости с привкусом соли, как на приморских болотах.
Дорога свернула под острым углом, и теперь я ехал между меловыми холмами и болотом. Ночь наступила с почти неестественной быстротой, словно торопилась меня застать, а я смутно забеспокоился, занервничал, будто заблудился не в английской глубинке, а в краях гораздо более сомнительных. Казалось, что за туманом и сумерками скрывается безмолвный пейзаж, таящий тревожную, гнетущую, гибельную тайну.
Затем слева от дороги и чуть впереди я увидел свет, который почему-то вызвал в воображении скорбный, затуманенный слезами глаз. Он сиял среди нечетких, размытых силуэтов, похожих на деревья призрачного леса. Подъехав, я разглядел, что ближайший силуэт – небольшая сторожка, какая могла бы стоять у ворот поместья. Она была темна и, судя по всему, необитаема. Притормозив и приглядевшись, я увидел очертания кованых ворот в разросшейся тисовой изгороди.
Все это имело заброшенный и неприветливый вид, и гнетущий холод, принесенный зловещим, змеящимся туманом от невидимого морского болота, пронимал меня до мозга костей. Но свет обещал присутствие людей на этих одиноких холмах: мне, возможно, дадут ночлег или по крайней мере укажут дорогу к городу или гостинице.
К некоторому моему удивлению, ворота были не заперты. Они распахнулись внутрь со ржавым скрежетом, словно их долгое время не открывали, и я, толкая мотоцикл, двинулся к свету по заросшей сорняками дорожке. Среди деревьев и кустов, чьи искусственные формы, как и лохматая тисовая изгородь, были гораздо причудливее, чем в тот день, когда они вышли из-под руки садовника, показался нечеткий силуэт большого господского дома.
Туман превратился в унылую морось. Почти вслепую я нашел темную дверь на некотором расстоянии от окна – единственного источника света. Я постучал трижды и наконец услышал в ответ глухое и медленное шарканье. Дверь открывали постепенно – то ли с опаской, то ли с неохотой, – и передо мной предстал старик с горящей свечой в руке. Его пальцы дрожали от болезни или дряхлости, а за его спиной по сумрачному коридору метались чудовищные тени, будто касаясь его морщинистого лица взмахами зловещих нетопырьих крыльев.
– Что вам угодно, сэр? – спросил он.
Голос дрожал и звучал неуверенно, но отнюдь не грубо и не выказывал подозрительности и негостеприимства, которых я ожидал. Однако я уловил в нем некоторую нерешительность и сомнение, и пока старик выслушивал рассказ об обстоятельствах, приведших меня к этой одинокой двери, я видел, что он изучает меня с дотошностью, противоречащей первому впечатлению крайнего старческого слабоумия.
– Я сразу понял, что вы не из этих мест, – заметил он, когда я закончил. – Но позволите ли спросить, как вас зовут, сэр?
– Я Генри Челдейн.
– Не сын ли мистера Артура Челдейна?
Озадаченный, я подтвердил наше родство.
– Вы похожи на отца, сэр. Мистер Челдейн и сэр Джон Тремот были большими друзьями до отъезда вашего отца в Канаду. Заходите, сэр. Это Тремот-холл. Сэр Джон уже давно не имеет обыкновения принимать гостей, но я скажу ему, что вы приехали, и он, возможно, пожелает вас видеть.
Встревоженный и не совсем приятно удивленный таким открытием, я проследовал за ним в забитый книгами кабинет, обстановка которого свидетельствовала о роскоши и запущенности. Там старик зажег антикварного вида масляную лампу с пыльным раскрашенным абажуром и оставил меня в компании еще более пыльных томов и мебели.
В странном смущении, как будто я куда-то вторгся, я ждал при тусклом свете лампы, вспоминая подробности дикой, пугающей, полузабытой истории – однажды в детстве я подслушал, как отец кому-то ее рассказывал.
Леди Агата Тремот, жена сэра Джона, в первый год их брака стала страдать каталептическими припадками. Третий припадок, очевидно, привел к смерти, поскольку она не ожила через некоторое время, как бывало раньше, и проявила известные признаки трупного окоченения. Тело леди Агаты было помещено в семейную усыпальницу, вырытую в холме за господским домом, сказочно древнюю и обширную. На следующий день после погребения сэр Джон, терзаемый странным неотвязным сомнением в верности врачебного вердикта, вернулся в усыпальницу и сразу услышал дикий крик и узрел сидящую в гробу леди Агату. Крышка с выдранными гвоздями лежала на каменном полу – казалось невозможным, что ее сумела столкнуть хрупкая женщина. Однако другого убедительного объяснения не было, хотя сама леди Агата не могла пролить свет на обстоятельства своего странного воскрешения.
Оглушенная, почти в бреду и в состоянии полного ужаса, что было легко объяснимо, она бессвязно рассказала о пережитом. Похоже, она не помнила, как пыталась высвободиться из гроба. Главным образом ее беспокоило воспоминание о бледном, уродливом, нечеловеческом лице, которое она увидела во мраке, очнувшись от долгого, подобного смерти сна. От вида этого лица, склонившегося над ней, лежащей в открытом гробу, она и закричала так ужасно. Существо исчезло до появления сэра Джона, скрывшись в глубине усыпальницы, и у леди Агаты осталось лишь смутное представление о том, как оно выглядело. Она полагала, что оно было большое и белое и бегало, как зверь, на четырех ногах, хотя конечности были наполовину человеческие.
Разумеется, к ее рассказу отнеслись как к разновидности сна, порождению бреда, вызванного шоком от пережитого, который стер всю память об истинном ужасе. Но воспоминание о страшном лице и фигуре преследовало ее постоянно и было отчетливо сопряжено со сводящим с ума страхом. Она не оправилась от своей болезни, была надломлена и душевно, и физически, а девять месяцев спустя умерла, родив первенца.
Ее смерть была милосердным исходом, так как ребенок оказался отвратительным чудовищем из тех, что иногда рождаются в человеческих семьях. В чем именно состояло уродство, неизвестно, но от прислуги, доктора и медсестер, которые его видели, исходили противоречивые и ужасные слухи. Некоторые слуги, только взглянув на чудище, покинули Тремот-холл и отказались возвращаться.
После смерти леди Агаты сэр Джон удалился от общества, и о его делах, как и о судьбе кошмарного младенца, не было известно почти ничего. Говорили, однако, что ребенка держат в запертой комнате с железными решетками на окнах, куда не заходит никто, кроме самого сэра Джона. Трагедия омрачила всю его жизнь, он превратился в отшельника и жил один с парой верных слуг, не мешая поместью приходить в упадок и запустение.