Все еще прекрасно различимые во мраке, насмешливо фосфоресцируя, изумруды катились перед ним по темной дороге. Ростовщику показалось, что он сумел немного нагнать своевольные камни. Его вялые ноги и тучное тело изнемогали от усталости, дышать было решительно нечем, но возродившаяся надежда гнала вперед, и он бежал, задыхаясь от алчности. Полная луна, словно крупный янтарь, встала над джунглями и осветила дорогу.
Теперь Коммориом остался далеко позади, и больше ростовщику не попадалось ни хижин, ни прохожих. Его слегка потряхивало то ли от страха, то ли от холодного ночного воздуха, но он не останавливался, а медленно, но верно приближался к изумрудам, чувствуя, что скоро их настигнет. И был так поглощен этим странным преследованием, стараясь не отводить взгляда от камней, что не заметил, как сошел с главной дороги. Сам того не ведая, ростовщик ступил на узкую тропу, которая петляла между высокими деревьями, чья листва шелестела над головой, дробя лунный свет, и серебристые вспышки чередовались с глубокой, словно древесина черного дерева, тьмой. Нелепо и злобно скорчившись, точно гигантские ретиарии, деревья обступали его со всех сторон, но ростовщик не думал об их туманных угрозах, и ему не было дела ни до зловещей одинокой тропы, ни до запаха сырости под деревьями, словно исходившего от невидимых водоемов.
Все ближе и ближе подступал он к камням, что катились, издевательски подмигивая, почти в пределах досягаемости, иногда как будто оглядываясь на него, чтобы одарить обольщающим и насмешливым взором зеленых глаз. Затем, когда он совершил последний и решающий рывок, камни внезапно исчезли, как будто их поглотили лесные тени, черными питонами разлегшиеся поперек залитой лунным светом тропы.
Смущенный и обескураженный, Авузл Вутоккуан растерянно разглядывал то место, куда они исчезли. Тропа заканчивалась входом в пещеру, молчаливо зиявшую перед ним и ведущую в неведомые подземные глубины. Пещера выглядела подозрительно, вход зарос неведомыми травами и щетинился острыми камнями. Будь Авузл Вутоккуан не в таком возбуждении, он сто раз подумал бы, прежде чем войти, но сейчас им двигали азарт погони и алчность.
Пещера, столь коварно поглотившая его изумруды, круто уходила вниз во тьму. Низкая и узкая, она сочилась по стенам зловонной жидкостью, но ростовщика вдохновляло сияние камней, которые, казалось, парили перед ним в воздухе, освещая ему путь. Спуск заканчивался извилистым коридором, в котором Авузл Вутоккуан снова начал догонять свою неуловимую собственность, и надежда вспыхнула в его вздымающейся груди.
Он почти схватил свои изумруды, но, воспользовавшись резким поворотом, они ловко выскользнули из его рук. Завернув за угол вслед за ними, ростовщик застыл в изумлении, будто остановленный невидимой рукой. На несколько мгновений он почти ослеп от голубоватого сияния, исходящего от стен и потолка громадной пещеры, в которую вступил; но еще больше он изумился при виде разноцветного великолепия, что блистало, сияло, сверкало у самых его ног.
Авузл Вутоккуан стоял на узком каменном выступе, а все пространство перед ним и под ним было заполнено драгоценными камнями, как амбар зернами! Словно все рубины, опалы, бериллы, алмазы, аметисты, изумруды, хризолиты и сапфиры на свете собрали и сбросили в бездонную пропасть. Ростовщику показалось, что его собственные изумруды спокойно возлежат на вершине ближайшей насыпи, но вокруг было столько камней такого же размера и чистоты, что он засомневался.
Разглядывая это неописуемое богатство, он не мог поверить глазам. Затем, издав крик восторга, спрыгнул с выступа, почти по колено увязнув в перекатывающихся звенящих самоцветах. Зачерпнув полные пригоршни мерцающих камней, он с ленивым сладострастием позволил им медленно просочиться между пальцами и с легким звоном упасть в громадную кучу. Моргая от удовольствия, ростовщик любовался свечением и царственными оттенками сходящихся и расходящихся волн; наблюдал, как камни ровно горят, подобно углям или тайным звездам, и ярко вспыхивают, воспламеняясь блеском друг от друга.
В самых смелых мечтах Авузл Вутоккуан не воображал такого богатства. Играясь с неисчислимыми самоцветами, он восторженно лопотал, не замечая, что все глубже погружается в бездонную яму. Камни успели поглотить его ноги до пухлых ляжек, прежде чем алчный восторг сменился легкой тревогой.
Осознав, что погружается в свое новообретенное богатство как в предательские зыбучие пески, ростовщик попытался выбраться за уступ, но лишь беспомощно барахтался в самоцветах, которые расходились, засасывая его еще глубже, до тех пор пока сияющая зыбкая насыпь не дошла ему до пояса.
Безумный ужас перед невыносимой иронией создавшегося положения охватил Авузла Вутоккуана. Он закричал, и словно в ответ на его призыв сзади раздался злобный и вкрадчивый смешок. С болезненным усилием повернув толстую шею, ростовщик увидел за спиной странную тварь, примостившуюся на уступе над самоцветной бездной. В этой твари решительно не было ничего человеческого, и в то же время ее нельзя было сравнить ни с одним из животных, ни с одним из известных божеств или демонов Гипербореи. Это обстоятельство нисколько не уняло ужаса и тревоги ростовщика, ибо тварь была огромной, белесой и приземистой, с жабьим лицом и раздутым телом кальмара, а также бесчисленными конечностями и отростками, точно у каракатицы. Тварь распласталась на уступе; ее голова, лишенная подбородка и с длинной щелью рта, нависала над бездной, а глаза без век косились на Авузла Вутоккуана. Ростовщику совсем подурнело, когда тварь заговорила голосом густым и тошнотворным, как расплавленный трупный жир, капающий из колдовского котла.
– Эй, кто у нас тут? Клянусь черным алтарем Цатоггуа, это толстый ростовщик, увязший в моих драгоценностях, как заблудшая свинья в трясине!
– Помоги мне! – вскричал Авузл Вутоккуан. – Разве не видишь, что я тону?
Тварь издала маслянистый смешок.
– Да, разумеется, я вижу твои затруднения… Что ты здесь делаешь?
– Я пришел за своими изумрудами, прекрасными и безупречными камнями, за которые заплатил двести джалов.
– Говоришь, твоими? Боюсь, мне придется возразить. Эти камни мои. Не так давно они были украдены из этой пещеры, где много веков я собираю и охраняю мои подземные сокровища. Увидев меня, вор в страхе сбежал… скатертью дорога. Он взял только два изумруда, которые все равно ко мне вернутся, – мои камни всегда ко мне возвращаются, стоит мне их позвать. Вор был тощим и костистым, не жалко было его отпустить, чтобы заполучить взамен пухлого и откормленного ростовщика.
В нарастающем ужасе Авузл Вутоккуан не понимал ни слов, ни намерений твари. Драгоценная куча медленно, но верно оседала под ним, зеленые, желтые, алые и фиолетовые камни ярко вспыхивали на уровне его груди и с легким звоном расходились под мышками.
– Спасите! – завопил он. – Меня засасывает!
Сардонически ухмыльнувшись и показав при этом раздвоенный кончик толстого белого языка, невиданная тварь соскользнула с уступа, словно в теле у нее не было костей, и, распластав плоское тело – едва ли ей грозила опасность утонуть, – заструилась туда, откуда могла дотянуться своими осьминожьими конечностями до обезумевшего ростовщика. Одним точным и быстрым движением она выдернула его из трясины и, не тратя слов и времени, принялась лениво и методично поглощать.
Невидимый город
– Да чтоб тебя, – просипел Лэнгли, с трудом разомкнув распухшие и запекшиеся от жары губы. – Ты выхлебал в два раза больше положенного, а мы ведь посреди Лобнора, и воды больше нет.
Он потряс флягу, которую ему только что вернул Фёрнэм. Во фляге едва булькало, и Лэнгли грозно нахмурился.
Двое оставшихся в живых членов археологической экспедиции посмотрели друг на друга с неприязнью, которая зародилась совсем недавно, но чем дальше, тем больше крепла. Обгоревшее на солнце лицо Фёрнэма, начальника экспедиции, так и вспыхнуло от гнева под слоем пыли: Лэнгли был несправедлив – Фёрнэм едва смочил губы и распухший язык. Его собственная фляга, из которой они оба перед тем пили по очереди, недавно опустела.
До сегодняшнего дня этих двоих связывала теснейшая дружба, и они прониклись еще большим взаимным уважением после многомесячных скитаний по пустыне в безнадежных поисках мифического разрушенного города Кобар. Нынешняя ссора была результатом помутнения рассудка, жесточайшей усталости и напряжения, вызванного их отчаянной ситуацией. Они уже очень долго брели по Лобнору, где не было ни единого колодца, а солнце расплавленным свинцом изливало им на головы свои раскаленные лучи, и время от времени на Лэнгли находило.
– Скоро должны выйти к реке Тарим, – сухо отозвался Фёрнэм, пропустив мимо ушей несправедливое обвинение. Он изо всех сил сдерживался, чтобы не высказать в весьма язвительной форме все, что он думает о товарище.
– А если не выйдем, то исключительно по твоей вине, – отрезал тот. – С самого начала экспедицию как будто сглазили, и я ничуточки не удивлюсь, если все дело в тебе. Тебе же взбрело в голову разыскивать этот чертов Кобар. Я в него никогда не верил.
Фёрнэм мрачно поглядел на Лэнгли. Он и сам уже был готов сорваться, и у него не осталось сил терпеть выходки друга, но он взял себя в руки и молча отвернулся. Путники снова побрели вперед, демонстративно глядя в разные стороны.
В экспедицию, спонсируемую одним нью-йоркским музеем, поехали пятеро американцев. Они выдвинулись два месяца назад из Хотана, намереваясь тщательно изучить древности в восточном Туркестане. На каждом шагу их преследовали неудачи, а главная цель – развалины Кобара, города, якобы построенного в здешних местах древними уйгурами, – постоянно ускользала, будто неуловимый мираж. Члены экспедиции обнаружили руины других поселений, откопали несколько греческих и византийских монет и парочку разбитых статуй Будды, но не нашли ничего уникального или ценного с музейной точки зрения.
Еще в самом начале путешествия, сразу после оазиса Черчен, один археолог умер от гангрены, вызванной укусом злобного двугорбого верблюда. Второй отправился поплавать на мелководье в Тариме рядом с тростниковыми болотами Лобнора, у него свело судорогой ногу, и он утонул – спасти его не успели. Третьего сгубила неведомая хворь. И наконец, двоих уцелевших, Фёрнэма и Лэнгли, во время упорных, но безуспешных поисков затерянного города где-то посреди Лобнора, этого загадочного высохшего внутреннего моря к югу от Тарима, бросили монгольские проводники. Дезертиры увели верблюдов и унесли почти весь провиант, оставив американцам лишь винтовки, фляги, пару банок с консервами, личные вещи да те древности, которые успела собрать экспедиция.