– Любовь наша никуда не делась, – попытался утешить ее Антарион. – И даже если астрономы верно поняли происходящее в небе, у нас впереди еще месяц. А месяц – это немало.
– Да, но есть и другие опасности, Антарион. Король Хаспа то и дело бросает на меня старческие похотливые взгляды и постоянно донимает своими подарками, ухаживаниями и угрозами. Ему всего лишь пришла в голову очередная прихоть от старости и скуки, а может, от отчаяния, но он жесток, безжалостен и всемогущ.
– Я заберу тебя отсюда, – ответил Антарион. – Мы вместе убежим и будем жить среди гробниц и руин, где никто нас не найдет. И в тени их расцветут, подобно алым цветам, наши любовь и восторг; мы встретим вечную ночь в объятиях друг друга, познав предельное блаженство, какое только может испытать смертный.
Под черным полуночным небом, что нависало над ними, подобно колоссальным недвижным крыльям, улицы Саддота сияли миллионом разметавшихся огней цвета золота, киновари, кобальта и пурпура. На широких дорогах, в глубоких, словно ущелья, переулках, в громадных старых дворцах, храмах и особняках и за их пределами бурлило древнее празднество, шумное веселье длящегося всю ночь маскарада. Из своих жилищ вышли все, от короля Хаспы и его льстивых изнеженных придворных до последнего нищего и парии, и повсюду толпились люди в экстравагантных, невиданных доселе костюмах, воплощениях невообразимых, разнообразнейших фантазий, каких не встретить даже в наркотических грезах. Как и говорила Тамира, люди обезумели от предсказанной астрономами гибельной угрозы и теперь стремительно и неустанно искали забвения, пытаясь заглушить все возраставший ужас перед близящейся ночью.
Поздно вечером Антарион вышел из задней двери высокого мрачного особняка своих предков и направился сквозь истерический людской водоворот к дворцу Тамиры. Он облачился в древние одежды, каких никто на Фандиоме не носил уже много столетий, а его лицо и голову целиком закрывала раскрашенная маска, изображавшая странную физиономию представителя давно вымершего народа. Никто не узнавал Антариона, и он сам не мог узнать многих из тех, кто встретился ему по пути, даже хороших знакомых, ибо их одежда была столь же необычна, а лица скрывались под масками, причудливыми и абсурдными, немыслимо отвратительными или смехотворными. Там были дьяволы, императрицы и божества, короли и некроманты из самых далеких и непостижимых эпох Фандиома, средневековые и доисторические чудовища, невиданные создания, что существовали разве только в больном воображении декадентских художников, пытавшихся превзойти любые аномалии природы. Вдохновение черпалось даже из гробниц, и среди живых прогуливались закутанные в саван мумии и изъеденные червями трупы. Все эти маски были лишь ширмой, за которой разыгрывалась беспрецедентная, ни с чем не сравнимая разнузданная оргия.
Антарион заранее позаботился обо всех необходимых приготовлениях к бегству из Саддота и оставил своим слугам подробные распоряжения по ряду важных вопросов. Ему давно был известен безжалостный нрав тирана Хаспы, и он знал, что король не потерпит никаких возражений против любых своих капризов или прихотей, пусть даже самых мимолетных. И потому следовало покинуть город вместе с Тамирой, не теряя драгоценного времени.
Извилистыми, окольными путями он добрался до сада позади дворца Тамиры. Там, среди высоких, призрачных, пепельно-серых лилий и траурно склоненных деревьев с нежными, пикантно дурманящими плодами, его ждала она, тоже в древнем костюме, в котором ее точно никто не узнает. Обменявшись коротким тихим приветствием, они тайком вышли из сада и нырнули в людской водоворот. Антарион опасался, что за Тамирой могут следить приспешники Хаспы, но не заметил никого, кто мог бы прятаться или изображать праздношатающегося, – перед ним бурлила быстро движущаяся, постоянно меняющаяся, занятая лишь поиском развлечений толпа, среди которой они могли чувствовать себя в безопасности.
Стараясь быть крайне осторожными, они, впрочем, на время позволили волне веселящихся горожан увлечь себя, прежде свернули на длинную центральную улицу. Но поначалу они вместе с остальными горланили непристойные песни, отвечали на пьяные шуточки, которые бросали им прохожие, пили вино, которое предлагали им уличные разносчики, останавливались, когда останавливалась толпа, и вновь начинали движение вместе с ней.
Повсюду пылали огни, слышались громкие голоса, пронзительные стоны и лихорадочная пульсация музыки. На громадных площадях шумело празднество, из дверей древних домов лились потоки света, доносились смех и мелодии, гостеприимно приглашая любого, кто еще не решился зайти. В громадных храмах былых эпох совершались безумные ритуалы перед богами, что невидящим взглядом каменных или металлических глаз безнадежно взирали в небеса. Жрецы и адепты одурманивали себя чудовищными наркотиками, впадая как в плотский, так и в религиозный экстаз, несущий забытье.
Антарион и Тамира после долгих блужданий по извилистым улочкам наконец вышли к воротам Саддота. Впервые в истории ворота никто не охранял – стражники покинули свой пост, не боясь наказания, и присоединились к всеобщей вакханалии. Здесь, на окраинах, народу было мало, лишь изредка попадались отдельные пьяные, и широкий пустырь между последними домами и городской стеной выглядел полностью безлюдным. Никто не видел, как влюбленные скользнули, подобно мимолетным теням, в сумрачную пасть ворот и по серой дороге направились во тьму, окруженные тусклыми очертаниями мавзолеев и монументов.
Звезды, что до этого затмевались яркими огнями Саддота, теперь сияли на выжженном небе. Пока влюбленные уходили все дальше от города, из-за некрополя поднялись две маленькие мертвенно-бледные луны Фандиома, озарив истомленными, ослабевшими лучами многочисленные купола и минареты мертвых. В свете двух лун, отражавших неверный свет умирающего солнца, Антарион и Тамира сняли маски и посмотрели друг на друга. Им не требовалось слов, чтобы выразить свою любовь, и страстный поцелуй положил начало месяцу их последних наслаждений.
Два дня и две ночи бежали влюбленные, удаляясь от Саддота, при свете дня прячась среди мавзолеев и путешествуя во тьме, в мертвенном сиянии лун по дорогам, которыми мало кто пользовался. Путь их лежал к заброшенным, опустевшим древним городам на дальних трактах Хармалоса, в краю, где сама почва давно истощилась, уступив вторжению пустыни. И наконец, поднявшись на низкий, безлесный горный хребет, они увидели внизу полуразрушенные крыши забытого Урбизона, обезлюдевшего больше тысячи лет назад, а за крышами – тусклую черную поверхность озера, окруженного голыми, изъеденными водой скалами; некогда здесь был залив большого моря.
Сюда, в разрушенный дворец императора Альтаномана, чья бурная слава стала достоянием ушедших в прошлое легенд, заранее пришли рабы Антариона, принеся с собой запас еды и предметов удобства и роскоши, которые могли потребоваться до того, как наступит забвение. Здесь влюбленным ничто не угрожало, ибо Хаспа, всеми способами лихорадочно разгонявший скуку последних дней своей жизни, наверняка удовлетворился каким-нибудь другим, не столь недоступным капризом и уже успел позабыть о Тамире.
Для влюбленных началась жизнь, в краткие дни свои вобравшая все возможные наслаждения и отчаяние. Как ни странно, Тамира избавилась от мучительных смутных страхов и неотступной тоски и в объятиях Антариона была совершенно счастлива. У них было слишком мало времени, чтобы выразить друг другу свою любовь, поделиться чувствами, и мыслями, и мечтами, им не хватало для этого ни слов, ни поступков; и оба пребывали в блаженстве.
Однако стремительное время было безжалостно к ним, и день за днем красное солнце Фандиома все больше омрачала надвигающаяся тень; неподвижный воздух становился все холоднее, а небо, в котором не появлялось ни ветерка, ни облачка, ни даже пролетающей птицы, предвещало неминуемую гибель. Каждый день Антарион и Тамира наблюдали за угасающим солнцем с разрушенной террасы над мертвым озером, и каждую ночь они видели, как тускнеют призрачные луны. И любовь их преисполнилась нестерпимой сладости, какая вряд ли могла зародиться в душе или плоти смертного.
К счастью, они потеряли счет времени, не зная, сколько прошло дней, и полагали, что впереди у них еще несколько рассветов, радостных вечеров и лунных ночей. Лежа вместе в старом дворце – на мраморном ложе, которое рабы застелили роскошной тканью, – они раз за разом повторяли молитвы любви, когда однажды в полдень солнце настигла предсказанная астрономами погибель и дворец медленно погрузился в сумерки намного темнее тени от любой тучи, а потом нахлынули волна эбеново-черной тьмы и ползучий холод космического пространства. В темноте застонали рабы Антариона, и влюбленные поняли, что близок конец всему. Отчаянно прильнув друг к другу в безнадежном восторге, они осыпали друг друга бесчисленными поцелуями, шепча в высшем экстазе слова нежности и желания, пока пришедший из бескрайней бездны холод не сжал их в тисках мучительной агонии, а затем настало милосердное оцепенение, а после – всеохватывающее забвение.
Фрэнсис Мельхиор очнулся в кресле перед телескопом, вздрогнув от внезапного холода. Пошевелившись, он почувствовал странное онемение в конечностях, будто очутился на морозе, какого не могло быть августовской ночью. Долгий и странный сон, который он только что видел, казался невероятно реальным, и Мельхиор до сих пор помнил мысли, желания, страх и отчаяние Антариона. Повинуясь некоему подсознательному импульсу, он посмотрел на звезду, которую изучал перед тем, как с ним случился приступ головокружения. Расположение звезд на небе нисколько не изменилось, и созвездие все так же высоко висело на юго-востоке, но в изумлении, которое обернулось подлинным потрясением, он увидел, что сама звезда исчезла.
С тех пор, хотя он многие годы каждую ночь вглядывался в небо, ему так и не удалось снова отыскать далекую звездочку, что столь необъяснимо и неудержимо влекла его к себе. Мысль о ней заставляет его грустить еще сильнее, и, хотя за прошедшие в бесплодных поисках годы, продолжая торговать антиквариатом и изучать звезды, Фрэнсис Мельхиор успел постареть и поседеть, он до сих пор не уверен, что́ было сном – его жизнь на Земле или месяц на Фандиоме под умирающим солнцем, когда, будучи поэтом Антарионом, он любил благородную и печальную красоту Тамиры. И неизменно его беспокоит безрадостное сожаление о том, что он пробудился – если это можно назвать пробуждением – от смерти, которая настигла его во дворце Альтаномана, с Тамирой в объятиях и ее поцелуем на губах.