Есть отчего упасть духом! К тому же Нокс начал презирать местных мужчин – что за бесхребетный народ, совсем тут обабились! Но сколько он ни ломал голову, решения найти не мог.
Быть может, он бы смирился – это случается и с лучшими людьми – да так и жил бы подкаблучником. Но счастливый случай подвернулся, когда у Мабузы родилась дочка.
Малышка ничем не отличалась от других младенцев женского пола. Нокс бесконечно ею гордился и испытывал все подобающие отцовские чувства. Но когда девочка немного подросла и ей начали давать особую еду, он сообразил, что теперь прямо в его доме имеется запас, часть которого вполне можно изъять для собственного употребления.
Простодушная Мабуза ни на миг не заподозрила его коварных намерений. Она не таясь показывала мужу удивительную еду и даже сплошь и рядом кормила дочку при нем без всякой опаски, ведь мужская покорность в этом обществе победившего матриархата считалась само собой разумеющейся. Не прятала Мабуза и большой глиняный кувшин, в котором хранила запас особенной пищи.
Кувшин хранился на дворцовой кухне, среди обычной провизии. Улучив момент, когда Мабуза отправилась куда-то по государственной надобности, а все прислужницы были заняты другими делами, Нокс пробрался в кухню, стащил немного особой еды и спрятал мешочек у себя в комнате. Страх разоблачения придавал всей операции особую прелесть – такого азарта он не испытывал с тех пор, как мальчишкой воровал яблоки с тележек у лондонских уличных торговцев.
С виду пища напоминала мелкое саго, приятно пахла и имела пикантный вкус. Нокс немедленно ее отведал, но есть помногу не решался, боясь, что ее действие будет слишком заметно. У него на глазах дочка росла не по дням, а по часам и за две недели достигла размеров шестилетнего обычного ребенка. Ноксу вовсе не хотелось, чтобы его кражу обнаружили и отняли чудесную пищу, когда его путь к великанству только-только начинается.
Он решил, что нужно скрыться от женских глаз, пока он не укрупнится достаточно, чтобы стать полноправным хозяином в доме.
Задача не из легких, когда за ним постоянно присматривают. Но фортуна снова улыбнулась Ноксу: в Ондоаре наступил охотничий сезон, когда женщины отпускают мужчин в горы выслеживать некую разновидность быстроногого оленя под названием «оклох».
Мабузу, возможно, удивил внезапный интерес Нокса к охоте на оклоха и его столь же внезапное усердие в тренировках с охотничьим копьем. Но она не видела причин отказывать ему в желанном развлечении; только поставила условием, чтобы он отправился вместе с другими послушными мужьями и всячески остерегался опасных скал и пропастей.
Присутствие других мужей не очень-то вписывалось в замысел Нокса, но ему хватило ума не вступать в пререкания. Он еще несколько раз пробрался в дворцовую кладовую и похитил довольно запретной пищи, чтобы превратиться в могучего укротителя собственной жены. Уж как-нибудь он найдет возможность съесть все украденное вопреки навязанному ему обществу слабовольных законопослушных мужчин. Он возвратится победоносным Енакимом, ревущим Голиафом и всем покажет, что такое полундра, особенно Мабузе.
Нокс спрятал пищу в своем запасе провизии под видом мешочка с просом, а сколько-то носил с собой в кармане и съедал щепотку-другую, когда другие отвернутся. А ночью, пока все мирно спали, он пробирался к мешку и пожирал ароматную пищу целыми горстями.
Результат оказался поразительный. Нокс пошел пухнуть с первой же основательной порции. Дюйм за дюймом его разносило вверх и вширь. Спутники дивились, но поначалу им не хватало воображения догадаться о причине. Он замечал, что на него косятся, – так в цивилизованном обществе посматривали бы на дикаря с острова Борнео. Судя по всему, они считали его внезапный рост причудой природы или, быть может, списывали на странности чужеземца из неведомых краев.
Компания охотников уже добралась до высокогорного района на самом севере Ондоара. Здесь, среди скалистых расщелин и возносящихся ввысь горных пиков, они охотились на пугливых оклохов. Длинные ноги позволяли Ноксу перепрыгивать через пропасти, которые другим были не под силу.
Наконец у его спутников, надо полагать, зародилось подозрение. Они начали следить за Ноксом и однажды застигли его, когда он торопливо поедал священную пищу. С ужасом в глазах они принялись втолковывать ему, что он творит нечто чудовищное и жестоко за это поплатится.
Нокс к тому времени уже не только выглядел, но и ощущал себя настоящим великаном, а потому велел им не лезть, куда не просят. Мало того, он еще и высказал без всякого стеснения, что́ думает о бесхарактерных женоподобных слабаках, какими стали мужчины в Ондоаре. Тогда его оставили в покое и только шептались между собой, в страхе неотрывно следя за ним и явно предчувствуя беду. Нокс, от души их презирая, не придал никакого значения тому, что двое охотников куда-то пропали. Сказать по правде, он этого даже не заметил.
Проведя в горах недели две, охотники набили вдоволь длиннорогих козлоногих оклохов, а Нокс доел весь свой запас ворованной пищи и разросся до громадных размеров. Теперь-то он подчинит себе свою деспотическую подругу жизни и научит, как должны себя вести примерные жены. Пришла пора возвращаться: другим охотникам и в голову бы не пришло задержаться дольше дозволенного времени, а Ноксу не терпелось применить на деле новообретенную мощь.
Они спустились с гор на равнину, и когда достигли возделанных земель, Нокс стал замечать, что спутники все больше отстают, будто робея. Сам он смело шагал вперед, неся на плече трех упитанных оклохов, как обычный человек нес бы кроликов.
На дороге и в полях им никого не встретилось, ни мужчин, ни женщин. Этому Нокс удивился, но строить догадки не стал, чувствуя себя в целом хозяином положения.
Ближе к городу тишина и безлюдье стали казаться довольно зловещими. Охотники тряслись от страха, однако Нокс не пожелал спрашивать о причине, поскольку не хотел ронять свое достоинство.
На улицах города тоже царила необычная тишина. Нигде ни признака жизни, только изредка бледное, испуганное мужское лицо выглянет из окошка или в щелку приоткрытой двери.
Наконец они приблизились к дворцу. Здесь загадка объяснилась: чуть ли не все женщины Ондоара собрались на площади! Они стояли в тесном строю, точно армия гигантских амазонок, безмолвно, в полной неподвижности, и это было страшнее, чем шум и хаос битвы. Нокс невольно дрогнул, глядя на их бугрящиеся мышцы, на размеренно вздымающиеся титанические груди и устремленные на него суровые взгляды.
И вдруг он понял, что стоит перед ними совсем один, – остальные мужчины исчезли, словно тени, как будто не смели даже смотреть, какая судьба его постигнет. Его охватило почти непреодолимое желание броситься в бегство, но британская доблесть не позволила поддаться постыдному порыву. Шаг за шагом он принудил себя идти вперед, к воинственным женщинам.
Они ждали в каменном молчании, недвижные, словно кариатиды. В первом ряду он увидел Мабузу; ее окружала свита. Королева смотрела на него, и в глазах ее он прочел только невыразимый укор. Она не произнесла ни слова, и отчего-то заготовленная дерзкая речь застыла у него на губах.
И тут все разом, ужасными решительными шагами, женщины обступили Нокса. За плотной стеной великанских тел он уже не видел Мабузу. Мощные руки схватили его, забрали копье и сорвали с плеча оклохов. Нокс отбивался, как положено доблестному британцу, но один человек, хоть и наевшийся великаньей пищи, ничего не может поделать против целого племени восьмифутовых баб.
Храня молчание, более грозное, чем крик, они провели его через весь город, потом по дороге, по которой некогда он пришел в Ондоар, и вверх по горной тропе на самый край плато. Его спустили на веревках со скалы в расщелину, где он тогда взбирался, на пересохшее русло горного потока далеко внизу, и там оставили преодолевать по мере сил опасный спуск и возвращаться во внешний мир, где он отныне будет всего-навсего ярмарочным уродом.
Некромантическая история
В каком-то смысле разговоры о могуществе слов, способных пробуждать к жизни некие образы, можно назвать банальностью. Действенность древних, искусно сплетенных заклинаний, магических формул и чар давно превратилась в литературную метафору, а жуткая реальность, на которой основывались подобные понятия, уже забыта. Но для сэра Родерика Хагдона колдовской язык некромантии оказался не просто метафорой: никто не станет утверждать, что причиной ожогов на его лодыжках стал всего лишь некий художественный образ.
Сэр Родерик Хагдон получил свой титул и поместье, особо не рассчитывая их унаследовать и ничего не зная о жизни, которая сопряжена с подобным наследством. Он родился в Австралии и, хотя знал, что его отец – младший брат сэра Джона Хагдона, имел, однако, весьма смутное представление о старинных владениях предков, а интерес к ним питал еще меньший. После того как за период меньше года один за другим умерли его отец, сам сэр Джон Хагдон и единственный сын этого последнего, сэр Родерик получил письмо от семейных адвокатов, сообщавших ему об открывшемся наследстве. Известие это застигло его врасплох и даже в какой-то степени напугало. Его мать тоже умерла, и он не был женат, так что, оставив овечью ферму в Австралии под надежным присмотром, он немедленно отправился в Англию, чтобы вступить в наследственные права.
Самым же странным оказалось то, что, хотя никогда прежде сэр Родерик не бывал в Англии, он с первого взгляда почувствовал, будто имение Хагдонов знакомо ему. Казалось, он хорошо знает все окрестные фермы, сдаваемые в аренду коттеджи, лес древних дубов с ветвями, отягощенными друидической омелой, и старый особняк, полускрытый среди гигантских тисов, – как будто он уже однажды видел их в некие незапамятные времена. Будучи человеком аналитического склада ума, сэр Родерик приписал все это несовершенству взаимодействия полушарий мозга, как объясняют подобные феномены психологи. Но ощущение никуда не девалось – оно лишь росло, и он все больше поддавался его зловещему очарованию, обследуя старый особняк и зарываясь в фамильные архивы. Он почувствовал неожиданное родство со своими предками, чего ни разу не случалось в пору его австралийской юности. Ему казалось, что изображенные на семейных портретах лица, что взирали на него из никогда не рассеивавшейся тени длинного коридора, ему хорошо знакомы.