Повествование в непринужденной манере, свойственной современным историям, начиналось с рассказа о первой встрече двадцатитрехлетнего сэра Родерика с Элинор д’Авенант, впоследствии ставшей его женой.
На сей раз, читая рукопись, новый баронет вдруг испытал своеобразную галлюцинацию: ему показалось, будто старинные письмена колеблются и расплываются у него на глазах и под черными строчками на пожелтевшем пергаменте возникают реальные образы. Страница разрослась, гигантские буквы померкли, затем словно исчезли в воздухе, а картинка позади них была уже не просто изображением, но самой сценой, на которой разыгрывалось описываемое действо. Словно повинуясь словам заклинания, комната исчезла, как исчезает спальня для уснувшего в ней человека, и сэр Родерик обнаружил, что стоит под лучами яркого солнца на ветреной пустоши. Вокруг жужжали пчелы, в нос бил аромат вереска. Сознание его раздвоилось: каким-то образом он понимал, что все еще читает старинную хронику, но во всем остальном его личность слилась с личностью первого сэра Родерика Хагдона. С неотвратимой неизбежностью, без удивления или изумления, он обнаружил, что очутился в давно ушедшей эпохе и обрел чувства и воспоминания давно умершего предка.
«И сэр Родерик Хагдон, будучи в цвете своей юности, тотчас же влюбился в прекрасную Элинору д’Авенант, едва повстречавшись с нею апрельским утром на хагдонских вересковых лугах».
Сэр Родерик понял, что на лугу он не один. По узкой тропинке среди зарослей вереска к нему шла женщина. Хотя она была одета в обычное платье того времени, отчего-то она казалась чуждой и экзотичной на фоне знакомого английского пейзажа. Перед сэром Родериком была та самая женщина с портрета, который новый сэр Родерик нашел в запертой комнате фамильного особняка. (Но об этом, как и о многом другом, он сейчас совершенно забыл.) С томным изяществом ступала она среди простых цветов, и красота ее напоминала красоту роскошной и зловещей лилии из сарацинских земель. Он никогда еще не видел женщины столь странной и столь прекрасной.
Шагнув в жесткую траву, он с рыцарской учтивостью поклонился, когда женщина проходила мимо. Она слегка кивнула в знак признательности; на губах ее мелькнула непостижимая улыбка, а темные глаза загадочно блеснули. С этого мгновения сэр Родерик стал ее рабом и поклонником; пока она не скрылась за холмом, он не отрываясь смотрел ей вслед, чувствуя, как в сердце разгорается неукротимое пламя, как в душе просыпается жаркое желание, смешанное с любопытством. Он двинулся дальше, с простодушным восторгом размышляя о таинственной красоте той, которую только что лицезрел, и ему казалось, будто вместе с воздухом родной земли он вдыхает некий пряный, томящий, чуждый аромат.
В своем странном видении сэр Родерик, казалось, прожил – или заново пережил – события целых пяти лет. Где-то в иной реальности некая иная его часть перечитывала строки, что подробно описывали эти события, но сам он осознавал это лишь изредка и весьма смутно. Погружение в ход повествования было столь полным, будто он напился из Леты, позволяющей заново прожить жизнь, и предвидение будущего, известного тому сэру Родерику, что сидел в кресле, читая рукопись, нисколько его не беспокоило. В точности так, как там было написано, он вернулся с верескового луга в Хагдон-холл, храня в сердце образ прекрасной незнакомки. Расспросив о ней, он узнал, что она дочь сэра Джона д’Авенанта, недавно посвященного в рыцари за дипломатическую службу и поселившегося в имении возле Хагдона, которое прилагалось к его титулу. У сэра Родерика появился двойной повод нанести визит новым соседям; а за первым визитом последовали и другие. Он начал открыто ухаживать за Элинор д’Авенант и несколько месяцев спустя женился на ней.
Страстная любовь, на которую она его вдохновила, с началом совместной жизни стала лишь сильнее. Похоже, и Элинор по-настоящему любила его, но и сердце ее, и душа оставались для него совершенно неведомыми, такими же загадочными и экзотичными, как и в тот день, когда он впервые увидел ее лицо. Возможно, поэтому он любил ее еще больше. Они были счастливы вместе, и она родила ему единственного ребенка, сына, которого они назвали Ральфом.
Тут сэр Родерик, читавший рукопись в старой библиотеке, в другой жизни, дошел до слов:
«Никто не ведал, как сие вышло, но о леди Элиноре пошли многие чудовищные слухи и грязные сплетни; говорили люди, будто она ведьма. И в конце концов слухи сии достигли ушей сэра Родерика».
Невыносимый ужас сменил счастливую грезу – ужас, который вряд ли постижим в наши дни. Бесформенное зло простерло свои крылья над Хагдон-холлом, и самый воздух был отравлен зловещими приглушенными шепотами. День за днем и ночь за ночью баронет мучился отвратительными, нечестивыми подозрениями относительно женщины, которую любил. Он наблюдал за ней со страхом и тревогой, боясь обнаружить новый, куда более грозный смысл в ее странной красоте. Наконец, не в силах больше этого вынести, он выложил ей все то дурное, что о ней слышал, надеясь, что она опровергнет слухи и тогда между ними восстановится прежнее доверие и душевный покой.
Но к его немалому потрясению, леди Элинор весело рассмеялась ему в лицо – тихим был ее смех и походил на пение сирены – и открыто призналась, что все обвинения правдивы.
– И я полагаю, – добавила она, – что ты слишком крепко любишь меня, а потому не бросишь и не предашь, и ради меня, если потребуется, ты станешь настоящим колдуном, как я стала ведьмой, и разделишь со мною дьявольские игрища шабаша.
Сэр Родерик умолял, льстил, приказывал, угрожал, но она отвечала ему лишь сладострастным смехом и улыбкой Цирцеи и все рассказывала о наслаждениях и привилегиях, что даруются только про́клятым душам через посредство демонов и суккубов. Не в силах превозмочь свою любовь, сэр Родерик, как и предсказывала Элинор, начал обучаться колдовским искусствам, а затем и скрепил свой договор с силами зла – и все ради той единственной, которую он столь беззаветно любил.
То были века темных верований и не менее темных практик; колдовство и черная магия буйно цвели по всей стране, среди представителей всех классов. Но Элинор, что подобна была Лилит, порочностью и бессердечием превосходила всех прочих, и соблазненный ее любовью несчастный сэр Родерик рухнул в бездну, откуда не возвращается никто, и заложил душу свою, разум и тело Сатане. Он узнал множество гибельных применений восковой куклы; он выучил заклинания, коими вызывали страшных чудовищ из самых нижних пределов ночи и поднимали мертвецов, дабы те исполняли повеления некромантов. Ему стали известны секреты, о которых нельзя говорить даже намеками, и он познал проклятия и инвольтации, гибельные не только для смертной плоти. В Хагдон-холле буйствовали демонические празднества, свершались непотребные и богохульные обряды, и дьявольский ужас и порочность, исходившие оттуда, вскоре объяли все окрестности. Леди Элинор открыто торжествовала в про́клятом кругу ведьм, и злых колдунов, и инкубов, что старались ей угодить, а сэр Родерик был ее партнером в каждом новом гнусном или пагубном деянии. И в этой зловонной атмосфере сатанинских злодейств и кощунства невинным оставался только маленький Ральф, который был еще слишком юн, а посему все это пока не причиняло ему вреда. Но вскоре народ Хагдона понял, что подобного терпеть более нельзя, и призвал на помощь суд, ведь по закону колдовство считалось преступлением.
В том, что знатные люди представали перед светскими или церковными судами, не было ничего нового. Дела такого сорта, в которых обвинения зачастую оказывались сомнительными или вызванными обычной злобой, порой рассматривались весьма долго и обстоятельно. Но на сей раз злодеяния обвиняемых подтверждались столь многими и вызывали до того глубокое неодобрение, что судили их исключительно быстро и формально. Обоих приговорили к сожжению на костре; приговор надлежало исполнить на следующий же день.
Холодным, темным осенним утром сэра Родерика и леди Элинор привели к месту казни и привязали к столбам, навалив к ногам груды сухого хвороста. Их поставили лицом друг к другу, чтобы каждый мог во всех подробностях наблюдать за муками другого. Вокруг собралась вся деревня, на площади было не протолкнуться, однако жуткую тишину не нарушал ни единый возглас или шепот. Страх, который наводила на всех пресловутая пара, был столь велик, что никто не осмеливался оскорбить их или насмехаться над ними даже в их последний час.
Разум сэра Родерика словно оцепенел от позора, стыда и ужаса, от мысли о том, как низко он пал и какая печальная судьба его ждет. Взглянув на жену, он подумал о том, как она увлекала его от одного злодеяния к другому, зная, что ради безграничной любви к ней он пойдет на все, а потом вообразил, как ее нежное тело будет корчиться от жгучей боли; и тогда он вмиг позабыл собственный удел и понял, что по-прежнему любит ее.
Тогда, подобно крохотному и смутному образу в тумане, возникло воспоминание о том, что где-то в другом столетии сидит другой сэр Родерик, который читает обо всем этом в старом манускрипте. Если бы только удалось разрушить заклятие и воссоединиться с тем сэром Родериком, он мог бы спастись от надвигающейся огненной смерти; но если он не сможет противостоять колдовству, то неминуемо погибнет – так, говорят, погибает падающий во сне человек, долетев до дна пропасти.
Он вновь поднял голову и встретился взглядом с леди Элинор. Сквозь окружавшие ее связки хвороста она в ответ послала ему ту же соблазнительную улыбку, что оказалась для него столь роковой. Ему, обладавшему теперь двойным сознанием, почудилось, будто она догадывается о его намерениях и желает его удержать. С болью и тоской, превозмогая смертельный соблазн, он закрыл глаза и изо всех сил постарался представить себе старую библиотеку и лист пергамента, который сейчас читает его второе «я». Если у него все получится, дьявольская иллюзия исчезнет, а галлюцинаторные видения и сопереживательное отождествление себя с другим человеком превратятся в обычные ощущения читателя, захваченного историей.