инающей тот благодатный луг, где мы лежали и где бродили с Нерией; и если попадались на моем пути источники, их затхлая вода не могла сравниться с хрустальной сладостью родника, из которого мы пили вместе…
Не знаю, сколько раз с тех пор солнце пересекло медный небосвод пустыни и сколько раз луна склонилась к закату над озерами обманчивых миражей. Но я все ищу тот оазис и оплакиваю час беспечного безумия, когда отринул его райское совершенство. Как видно, никому не дано дважды вдали от бед и тревог обрести счастье и защиту, какие я познал с Нерией давным-давно. Увы тому, кто это счастье покинул, став добровольным изгнанником из невозвратного Адна. Для него отныне есть только угасающие воспоминания, муки и иллюзии пройденных лиг, безжизненные пески, на которые не падает тень зеленого листка, а у воды в источниках привкус пламени и безумия…
Странник умолк; все мы молчали, и никому не хотелось подать голос, но каждый вспоминал про себя лицо той, к кому вернется, когда караван окончит свой путь.
Потом мы уснули и думали, что странник тоже забылся сном. Однако, проснувшись перед рассветом, когда рогатый месяц стоял низко над песками, мы увидели, что и человек, и верблюд исчезли. А вдали, в призрачном лунном свете, неясная тень переходила с одного бархана на другой, подобно призраку, вызванному лихорадкой. И показалось нам, что у этой тени очертания верблюда с всадником.
Пейзаж с ивами
Картине было больше пятисот лет; время не изменило ее, лишь тронуло оттенки мягкой теплотой, присущей давнему прошлому. Великий художник династии Сун написал ее на шелке тончайшего плетения и укрепил свиток на умбиликах черного дерева, с серебряными навершиями. Двенадцать поколений предков Ши Ляна бережно хранили картину. И не меньше праотцев ценил ее сам Ши Лян – как и все его предки, человек ученый, поэт, большой ценитель искусства и природы. Часто в мечтательном или особо медитативном настроении он разворачивал свиток и любовался прелестной идиллией с чувством, какое испытывает отшельник, удаляясь в потаенную, окруженную горами долину. Это хоть немного утешало его среди шума и суеты императорского двора, где он занимал весьма почетную должность; Ши Лян не был рожден для такой жизни и, будь его воля, предпочел бы, подобно древним мудрецам, предаваться философским раздумьям где-нибудь в лесной глуши.
На картине был изображен пасторальный пейзаж невероятной, безупречной красоты. На заднем плане высились горы, еще окутанные постепенно редеющим утренним туманом; на переднем плане бурный ручей сбега́л в спокойное озеро, а по пути его пересекал простенький бамбуковый мостик, милее любого роскошно изукрашенного лакированного моста. За ручьем на берегу озера зеленели ивы – ничего более восхитительного не видели в этом мире, разве только в мечтах или в воспоминаниях. Несравненного изящества, невыразимо прекрасные, колыхались они, подобные ивам в даосском раю Шоу Шань, и зеленые их ветви свисали, как свисают распущенные волосы женщины, когда она склоняет голову. Из-за деревьев проглядывал крошечный домик, а по бамбуковому мостику шла девушка в бело-розовом, как пион, одеянии. Отчего-то картина эта была больше, чем пейзаж, подлинный или нарисованный, – в ней жило очарование безвозвратно утраченного, о чем тоскует сердце. Должно быть, художник подмешал к своим краскам провидческий ирис снов и воспоминаний и слезы давней печали, слаще, чем вино.
Ши Ляну казалось, что он знает этот пейзаж лучше всякой действительности. Каждый раз, глядя на картину, он будто возвращался домой после долгих странствий. В этом укромном уголке, в прохладной тени, он неизменно находил прибежище от дневной усталости. И хотя он был аскетического склада, не женат и не искал женского общества, присутствие девушки в пионовом наряде нисколько ему не мешало. Даже напротив, миниатюрная фигурка с ее неземным обаянием была неотъемлемой частью пейзажа, столь же необходимой для его совершенства, как ручей, ивы, озеро и далекие горы в клочьях тумана. Она как будто составляла компанию Ши Ляну, когда он воображал, что отдыхает в домике или бродит под зелеными нежными ветвями.
Сказать по правде, ему было необходимо такое убежище и сочувственная душа рядом, пусть даже иллюзорные. Он был одинок; у него не было ни друзей, ни родных, кроме младшего брата шестнадцати лет по имени По Лун. Семейное состояние за несколько поколений пришло в упадок. Ши Лян получил в наследство множество долгов, а денег очень мало и почти никакого имущества, за исключением бесценных произведений искусства. Жизнь его была печальна под гнетом болезней и бедности; большую часть жалованья, которое ему платили при дворе, уходила на уплату фамильных долгов, а оставшегося едва хватало на повседневные расходы и на обучение брата.
Ши Лян был уже не молод, когда выплатил последний долг и почтенная душа его возрадовалась, но тут грянула новая беда. Безо всякой вины из-за коварных ухищрений завистливого ученого собрата Ши Лян вдруг лишился должности и остался совершенно без средств к существованию. Немилость императора принесла ему незаслуженный позор, и найти другую должность оказалось невозможно. Чтобы добыть деньги на самое необходимое и дать возможность брату продолжать учебу, пришлось одно за другим продавать бесценные сокровища – старинные резные изделия из нефрита и кости, редчайшие фарфоровые статуэтки и картины из фамильной коллекции. Каждую вещицу Ши Лян отрывал от сердца, терзаясь стыдом, словно отдавал их на поругание, – так может чувствовать только истинный ценитель, посвятивший всю свою душу прошлому и памяти предков.
Шли дни и годы, и коллекция мало-помалу таяла. Скоро По Лун завершит обучение, станет ученым человеком, сведущим в классических науках и искусствах, и сможет получить почетную и выгодную должность. Но увы! Фарфор и лаковые шкатулки, резные статуэтки из кости и нефрита – все распродано; также и картины, кроме одного только пейзажа с ивами, безмерно дорогого сердцу Ши Ляна.
Безутешное горе, холоднее, чем холод самой смерти, объяло сердце Ши Ляна, когда он осознал истину. Казалось, если продаст картину, он не сможет дальше жить. Но если не продавать, как исполнить братский долг перед По Луном? Делать нечего; Ши Лян написал мандарину Мун Ли – ценителю, который скупил многие произведения искусства из его былой коллекции, – и сообщил, что пейзаж с ивами тоже продается.
Мун Ли давно зарился на эту картину. Он немедленно явился, и в глазах его на жирном лице горела алчность коллекционера, почуявшего хорошую сделку. Вскоре дело было решено и деньги уплачены, но Ши Лян попросил разрешения оставить картину у себя еще на один день. Мун Ли охотно согласился, зная, что Ши Лян – человек чести.
Когда мандарин ушел, Ши Лян развернул свиток и повесил на стену. Он попросил об отсрочке из-за непреодолимого чувства, что ему необходимо еще один час побыть наедине с любимой картиной и предаться размышлениям в своем убежище, куда никакие горести не могут проникнуть. После этого он станет как бездомный, бесприютный скиталец, ведь ничто в мире не заменит ему пейзаж с ивами.
Мягкий предзакатный свет озарял шелковый свиток на голой стене; но в глазах Ши Ляна картину наполняло волшебное сияние, намного роскошней приглушенного великолепия закатных лучей. Казалось, никогда еще листва на картине не дышала такой свежестью бессмертной весны, никогда завитки тумана в горах не блистали так чудесно вечно тающими переливами, никогда еще девушка на мосту не была так прелестна в своей немеркнущей юности. Благодаря какому-то необъяснимому чародейству художественной перспективы весь пейзаж как будто стал больше, обрел новую глубину и выглядел совсем как настоящий.
С непролитыми слезами в сердце, словно изгнанник, бросающий прощальный взгляд на родную долину, Ши Лян с горьким наслаждением в последний раз рассматривал пейзаж с ивами. Как и тысячу раз прежде, в воображении он бродил по берегу озера, заглядывал в крошечный домик, дразняще полускрытый за деревьями, любовался вершинами гор в просветах зеленой листвы и беседовал на мосту с пионовой девушкой.
Тут случилось нечто удивительное и необъяснимое. Пока Ши Лян грезил перед картиной, солнце зашло, и в комнате собрались тени, но пейзаж сиял, как и раньше, словно его освещало иное солнце, не принадлежащее нашему времени и пространству. Пейзаж стал еще больше, и Ши Ляну казалось, будто он смотрит в открытую дверь на подлинно существующую местность.
В недоумении он вдруг услышал шепот, исходящий, казалось, из самой картины и звучащий у него в мозгу подобно мысли.
И вот что говорил шепот:
– Ты любил меня так долго и преданно, и сердце твое, хоть и рождено здесь, чуждо всему, что тебя окружает, и потому мне позволено стать для тебя навек тем нерушимым прибежищем, о котором ты грезил.
Тогда с безграничной радостью человека, для которого сбылась самая заветная мечта, Ши Лян шагнул из темной комнаты в сияние раннего утра. Под ноги ему стелился мягчайший травяной ковер, расшитый цветочными узорами; листья ив шелестели на апрельском ветерке, прилетающем из давнего прошлого. За деревьями виднелась дверь потаенного домика – до сих пор Ши Лян ее только воображал. Пионовая девушка улыбнулась, когда он подошел, и ответила на его приветствие, и голос ее был как речи ив и цветов.
Исчезновение Ши Ляна недолго обсуждали среди его знакомых. Сочли, что, измученный денежными затруднениями, он наложил на себя руки – вероятно, утопился в большой реке, протекающей через столицу.
На деньги, которые остались от продажи последней картины, По Лун смог завершить обучение; а найденный на стене в жилище Ши Ляна пейзаж с ивами, как тому и следовало быть, забрал покупатель – мандарин Мун Ли.
Мун Ли был премного доволен своей покупкой. Только одна мелочь сильно его озадачила, когда он развернул и осмотрел свиток. Ему помнилась всего одна фигурка на бамбуковом мостике – девушка в бело-розовом одеянии; а теперь фигурок на картине было две! Мун Ли пригляделся и с удивлением заметил, что вторая фигурка необычайно похожа на Ши Ляна. Впрочем, она совсем крошечная, а зрение у него подпорчено от постоянного разглядывания фарфоровых статуэток, лакированных шкатулок и живописных свитков, поэтому нельзя судить наверняка. Картина очень старая; должно быть, он просто ошибся. Однако это все же чрезвычайно странно.