Мун Ли удивился бы еще больше, если бы чаще смотрел на картину. Он мог бы заметить, что пионовая девушка и человечек, похожий на Ши Ляна, порой занимаются и другими делами, помимо приятной беседы на бамбуковом мостике!
Аверуанское рандеву
Шагая тенистой лесной тропинкой через Аверуанский лес в сторону Виона, Жерар де л’Отом складывал балладу в честь Флоретты. Впереди ждала встреча с возлюбленной, которая, как свойственно деревенским девушкам, назначила свидание среди дубов и буков, и ноги сами несли его вперед, однако сочинение баллады не клеилось. Его чувства пребывали на той стадии, коей присуща скорее рассеянность, нежели вдохновение, и хотя Жерар был профессиональным трубадуром, мысли его то и дело обращались к материям, далеким от стихосложения.
Трава и деревья покрылись свежей глазурью средневекового мая; дерн, словно затейливая вышивка, пестрел крохотными лазурными, белыми и желтыми цветами; каменистый ручей вдоль тропинки что-то бормотал, словно ундины затеяли тихий разговор под водой. Согретый солнцем воздух был пропитан юностью и любовным томлением; и желания, что переполняли сердце Жерара, мистически смешивались с ароматами весеннего леса.
Жерар был трувером, чья молодость и долгие странствия уже успели снискать ему славу. По обычаю своего цеха, Жерар бродил от двора ко двору, от замка к замку и сейчас гостил у графа де ла Френэ, чей замок возвышался над половиной окружавших его лесов. Посетив древний кафедральный Вион, который стоял на самом краю Аверуанского леса, Жерар повстречал там Флоретту, дочку зажиточного торговца по имени Гийом Кошен, и белокурая бестия запала ему в душу куда сильнее, чем можно ожидать от того, кто, как Жерар, был искушен в любовных делах. Он дал ей знать о своих чувствах, и после месяца баллад, любовных посланий и разговоров украдкой, устраивать которые помогала услужливая горничная, Флоретта, когда отец отлучился из города, назначила Жерару свидание. В сопровождении слуги и служанки она должна была вскоре после полудня выйти из города и ждать Жерара под буком необыкновенной древности и толщины. Затем слуги тихо удалятся, и влюбленные будут, по сути, предоставлены сами себе. Не стоило бояться, что их заметят или им помешают, ибо дремучий сумрачный лес пользовался у местных дурной славой. В его глубине таились руины замка Фоссфлам, где обитали призраки; а еще в лесу была двойная гробница, не освященная более двухсот лет. Там покоился хозяин замка сеньор Юг дю Маленбуа с супругой – колдуны, некогда наводившие страх на всю округу. О них обоих, или об их призраках, ходили зловещие истории; местные любили судачить о домовых и оборотнях, феях, бесах и вампирах, которыми славился Аверуанский лес. Однако Жерара это не остановило – едва ли эти создания покажутся при свете дня. Отчаянная Флоретта заявила, что тоже ничего не боится, однако слугам пришлось предложить солидное вознаграждение, ибо те разделяли местные предрассудки.
Торопясь по пятнистой от солнечных лучей лесной тропинке, Жерар и думать забыл о древних легендах Аверуани. Он уже был недалеко от условленного места – вот-вот за поворотом появится громадный бук. Интересно, пришла ли уже Флоретта, подумал трувер, и его пульс участился и стал прерывистым. Жерар окончательно оставил попытки дописать балладу, поскольку за три мили, которые он прошагал от замка Френэ, не продвинулся дальше середины первой строфы.
Мысли Жерара мало чем отличались от мыслей любого пылкого и нетерпеливого влюбленного. Вдруг резкий вопль, исполненный жути и тошного ужаса, прервал их ход; донесся этот вопль из безмятежной зелени сосен рядом с тропинкой. Жерар испуганно вгляделся в густые сосновые лапы; вопль прервался, послышался глухой и торопливый топот нескольких пар ног и шум какой-то возни. И снова раздался вопль. Никаких сомнений: кричала дама, угодившая в беду. Вытащив из ножен кинжал и перехватив длинный посох из граба, захваченный, чтобы отбиваться от гадюк, которыми, по слухам, кишел Аверуанский лес, Жерар, не медля и не рассуждая, нырнул под нависшие ветви.
На маленьком пятачке под деревьями он увидел женщину, которая отбивалась от трех разбойников чрезвычайно злодейского вида. Даже в спешке и горячке момента Жерар успел заметить, что прежде не встречал ни таких мужчин, ни такой женщины. Изумрудно-зеленое платье женщины было подобрано в цвет ее глаз, сказочно прекрасное лицо покрывала смертельная бледность, а губы были оттенка свежей крови. Мужчины были смуглы, точно мавры, глаза сверкали – алые щели под насупленными и щетинистыми, как у диких зверей, бровями. Что-то поразило Жерара в форме их ступней, но потребовалось немало времени, прежде чем он понял, что именно. Только позже он осознал, что все злодеи были на редкость косолапы, что, впрочем, не мешало им двигаться с удивительной живостью. Странно, но впоследствии он никак не мог вспомнить, во что они были одеты.
Когда Жерар выскочил из-под сосновых ветвей, женщина обратила к нему молящий взор. Нападающие, как ни странно, его не замечали, хотя один перехватил волосатой лапой руки женщины, которые она протянула к своему спасителю.
Подняв посох, Жерар набросился на злодеев. Он обрушил на голову одного из них мощный удар, который должен был свалить того на землю, однако посох рассек пустой воздух; Жерар сильно качнулся и чуть не полетел головой вперед, пытаясь устоять на ногах. Потрясенный и обескураженный, он смотрел, как сплетенные фигуры растворились в воздухе. По крайней мере, мужские – смертельно бледные женские черты между лапами высокой сосны на миг исказились непостижимой и коварной ухмылкой, которая тоже вскоре растаяла среди игл.
И тут до Жерара дошло; он вздрогнул и перекрестился. Его ввели в заблуждение призраки, или бесы, несомненно, с самыми зловещими намерениями; он стал жертвой подозрительного колдовства. Выходило, что Аверуанский лес и впрямь заслуживал своей дурной славы.
Жерар собрался вернуться на тропинку, по которой шел прежде. Однако, когда он решил, что достиг места, откуда услышал женский вопль, оказалось, что тропинки нет и в помине. Да и лес вокруг неузнаваемо изменился. Листва уже не излучала весеннюю свежесть, но скорбно поникла, а деревья, которые теперь походили на кипарисы, стояли словно тронутые тлением или осенними холодами. Вместо журчащего ручья перед Жераром раскинулось озеро, мрачные и непроницаемые воды которого напоминали запекшуюся кровь, не отражавшую бурых стеблей осоки, что болтались, точно волосы самоубийцы, и гнилые стволы ив, нависшие над осокой.
Вне всяких сомнений, Жерар стал жертвой злого колдовства. Откликнувшись на призыв о помощи, он попал под власть наваждения, позволил завлечь себя в круг заклинания. Он не мог знать, какие чародейские или демонические силы пожелали испытать на нем свою власть, но понимал, что его положение угрожающее. Ища глазами осязаемое, телесное воплощение зла, Жерар сжал посох и взмолился всем святым, которых помнил.
Все вокруг выглядело необитаемым и безжизненным – в таких местах трупы назначают свидания бесам. Воздух застыл, не шевелился даже сухой лист; ни шороха травы или опавшей листвы, ни пения птиц, ни бормотания пчел, ни вздоха, ни плеска воды. Небо сероватого, трупного оттенка, казалось, никогда не знало солнца; неизменный холодный свет, лишенный лучей и теней, лился из неведомого источника неведомо куда.
Жерар внимательно окинул взглядом окрестности; чем пристальнее он всматривался, тем меньше они ему нравились: каждая новая неприятная деталь только подтверждала первоначальное впечатление. В лесу двигались огни, исчезавшие, стоило прищуриться; лица утопленников то всплывали, то опускались под воду, словно живые пузыри, не давая возможности рассмотреть их черты. Жерар гадал, откуда на том берегу взялся древний замок со множеством башенок, стенами уходящий в мертвые воды. От времени замок посерел, и казалось, что его неподвижная громада испокон веку высилась между затхлой стоячей водой и такими же затхлыми небесами. Замок был древнее, чем этот мир, старше, чем этот свет, ровесник страха и тьмы; и ужас, обитавший в нем, невидимый, но осязаемый, крался вдоль бастионов.
По всему выходило, что замок пуст, ибо с башенок и донжонов не свисало никаких флагов, но Жерар твердо знал – как если бы кто-то громко произнес предостережение вслух, – что это место и есть средоточие чар, под которые он попал. Жерара охватила паника, ему чудилось, будто он слышит шорох зловещих перьев и дьявольское бормотание. Жерар повернулся и бросился бежать.
Даже на бегу, несмотря на испуг и замешательство, он не забывал о Флоретте, гадая, ждет ли она его в условленном месте или ее вместе с компаньонами тоже обманом завлекли в это царство отвратительных иллюзий. Он снова принялся читать молитвы, прося святых спасти не только свою жизнь, но и жизнь Флоретты.
Лес, через который он бежал, представлял собой жуткий и запутанный лабиринт. Ни межевых столбов, ни следов людей и зверей; темные кипарисы и высохшие облетевшие деревья сгущались перед ним, как будто чья-то злобная воля воздвигала их у него на пути. Сучья, словно цепкие руки, пытались его схватить; трубадур мог поклясться, что они обвиваются вокруг него с силой и гибкостью живых существ. Жерар исступленно и отчаянно сражался с ними, и ему казалось, что ветви скрипят дьявольским смехом. Наконец, всхлипнув от облегчения, он выбрался на некое подобие тропы и припустил по ней в безумной надежде на спасение, словно за ним гнался сам нечистый; и спустя некоторое время снова оказался у озера, над тихими водами которого возвышались древние башни забытого временем замка. И снова он повернулся и побежал, и снова, после недолгих странствий и борьбы, обнаружил себя на берегу неумолимого озера.
Сердце упало в бездонную пучину ужаса и отчаяния; Жерар сдался и больше не предпринимал попыток сбежать. Воля его была сломлена, придавлена силой превосходящей воли, которая не собиралась терпеть жалких попыток сопротивления. Жерар подчинился, когда эта зловещая омерзительная сила повлекла его по кромке озера к маячившему впереди замку.