– Вы в самом деле настолько интересуетесь этой темой? – рискнул спросить я. – Мне все кажется, что она слишком много обсуждается, притом что известно о ней слишком мало.
– Согласен с вами, – отвечал он. – Все говорят о каких-то особых знаниях, но при ближайшем рассмотрении ничего подобного не обнаруживается. Я думал, что имеет смысл поглубже изучить данное направление науки двадцатого века, но теперь я всерьез сомневаюсь, удастся ли мне узнать нечто ценное.
Меня поражал его безлично-интеллектуальный тон, который он неизменно сохранял во всех наших дискуссиях на любую тему. Круг его познаний явно был весьма обширен; Элкинс производил впечатление безграничной осведомленности, хотя с определенными областями науки, которые в наши дни обычно рассматриваются как не менее важные, он явно ознакомился лишь бегло и небрежно. Насколько я понял, он был невысокого мнения о современной медицине и хирургии; и не раз он поражал меня высказываниями об электричестве и астрономии, которые имели мало общего с распространенными представлениями. Большую часть времени у меня складывалось впечатление, будто он избегает открыто демонстрировать настоящую глубину своих познаний. Об Эйнштейне он отзывался весьма почтительно и, похоже, считал его единственным подлинным мыслителем нашей эпохи – он не раз с большим одобрением упоминал эйнштейновские теории касательно пространства и времени.
К моим собственным химическим исследованиям Элкинс проявлял вежливый интерес; но я все же догадывался, что он воспринимает их как довольно-таки примитивные. Как-то раз, забывшись, он упомянул о трансмутации металлов так, будто это привычная повседневность; когда я его об этом спросил, он отговорился тем, что это был художественный образ и полет разыгравшегося воображения.
Миновали конец весны и половина лета, а загадка, которая влекла меня к Элкинсу, так и оставалась неразрешенной. На самом деле из оброненного мимоходом замечания я узнал, что он уроженец Северной Америки, однако это не сделало его этническую принадлежность менее таинственной. Я решил, что он – случайное возвращение к одному из тех типов, чье происхождение затерялось в истории, или же один из тех редких людей, которые предвосхищают собою целую эру будущей эволюции рода человеческого. Не стану отрицать, что правильный ответ не раз приходил мне в голову, но откуда же я мог знать, что правда может оказаться настолько невероятной?
Одним словом, несмотря на то что я начал восхищаться Элкинсом и даже благоговеть перед ним, он по-прежнему оставался для меня самым непостижимым и чуждым существом на свете. Я чувствовал в нем тысячи особенностей мыслей и эмоций и целый мир неведомых знаний, которыми он по какой-то причине делиться не желал.
В один прекрасный день ближе к концу лета он сказал мне:
– Хью, я вскорости должен буду покинуть Нью-Йорк.
Я был застигнут врасплох: до сих пор он ничего не говорил ни об отъезде, ни о том, надолго ли планирует остаться.
– Наверно, домой возвращаетесь? Я надеюсь, что мы по крайней мере сможем поддерживать связь друг с другом.
Он смерил меня долгим, нечитаемым взглядом.
– Да, я возвращаюсь домой. Но как ни странно может это вам показаться, у нас не будет возможности поддерживать связь. Мы расстаемся навсегда – разве что вы пожелаете отправиться вместе со мной.
От этих загадочных слов у меня снова разыгралось любопытство. И все равно я почему-то опять был не в силах задать вопросы, что вертелись у меня на языке.
– Если это приглашение, – отвечал я, – то я с удовольствием его приму и побываю у вас в гостях.
– Да, это приглашение, – серьезно сказал он. – Но возможно, прежде чем его принять, вы предпочтете узнать, куда именно вы направляетесь? Быть может, когда вы это узнаете, вы и не захотите его принимать. А быть может, вы мне и вовсе не поверите.
На этот раз моя любознательность пересилила уважение.
– Так откуда же вы родом? Неужто с Марса или с Сатурна?
Он улыбнулся:
– Нет-нет, я обитатель Земли; хотя вы, возможно, удивитесь, при нынешнем зачаточном состоянии астронавтики, узнав, что на Марсе я бывал не раз. Я понимаю, что вызываю у вас естественное любопытство, и сейчас я вынужден все объяснить. Если, узнав всю правду, вы по-прежнему захотите сопровождать меня в качестве моего гостя, я с восторгом возьму вас с собой и вы сможете пользоваться моим гостеприимством столько, сколько вам будет угодно.
Он помолчал.
– Загадка, что тревожила вас так долго, решается легко: достаточно сказать, что я человек не вашей эры. Я прибыл к вам из далекого будущего – точнее, того, что вы называете будущим. По вашему летосчислению моя родная эпоха – примерно пятнадцатитысячный год от Рождества Христова. Настоящее мое имя – Кронус Алкон. Я взял себе имя Конрад Элкинс, отдаленно похожее на настоящее, так же как усвоил речь и облачился в одежды вашего времени – по причинам, которые станут вам вполне очевидны… Прямо сейчас я лишь коротко объясню, что заставило меня отправиться в двадцатое столетие. Дабы как следует посвятить вас в наше общественное устройство с его проблемами, потребовалась бы слишком долгая беседа; я же говорю только об одном аспекте. В нашу эпоху человечеству грозит постепенное вымирание из-за нарастающего преобладания детей мужского пола; нам срочно требуется метод контроля, который позволил бы в какой-то степени восстановить природное равновесие… Ваша эра, первая великая техническая эпоха, для нас – период почти что мифический, она даже менее изучена, чем некоторые более ранние эпохи, из-за всеобъемлющей дикости, в которую человечество впало к ее концу. За вашей эрой последовал длительный период темных веков, после которого от вас остались лишь фрагментарные записи да легенды о громадных, неуклюжих механизмах – суеверия одичавших потомков отождествляли эти механизмы с мстительными демонами, и, возможно, не без причины, поскольку использование машин во зло в основном и привело вас к краху. Кроме того, осталось распространенное народное поверье, которого у нас и по сей день придерживаются даже многие ученые: что якобы люди двадцатого века могли по собственному желанию определять пол своего будущего потомства; и что секрет этого способа был утрачен в последующую эпоху варварства наряду с некоторыми секретами химии и металлургии, которые ни одной из последующих цивилизаций так и не удалось раскрыть… Названное поверье, несомненно, возникло оттого, что, как известно, в вашу эпоху оба пола были равны по численности, а в более поздние времена такого более не случалось никогда. На протяжении многих тысячелетий, после того как на развалинах вашей цивилизации удалось вновь отстроить просвещенное общество, преобладали дети женского пола, и в мире воцарился матриархат. Период, известный как «войны амазонок», наиболее кровавые и беспощадные войны в истории, положил матриархату конец: от человечества осталось всего несколько сотен тысяч, все прочие были стерты с лица земли. Выжившие вновь опустились в самое первобытное состояние: настали новые темные века, а вслед за ними мало-помалу началось развитие нашего нынешнего цикла обновленной культуры, в котором численно и интеллектуально преобладают мужчины… Именно за тем, чтобы открыть легендарный секрет определения пола, я вернулся сюда сквозь века и прожил среди вас целый год времени двадцатого века. Это был захватывающий опыт, я узнал о Древнем мире много такого, что моим современникам неведомо и недоступно. Ваши грубые, громоздкие машины и здания по-своему впечатляют; и ваша наука может похвастаться кое-какими намеками на наши будущие открытия. Однако, очевидно, о тайнах биологии и пола вам известно еще меньше нашего; ваш гипотетический метод определения пола оказался чистой легендой, и у меня больше нет никаких причин оставаться в вашем чужом времени… Теперь что касается личных вопросов. Хью, вы единственный друг, которого я счел нужным завести в эту эпоху. Ваш разум в некоторых отношениях опередил свой век; и хотя в нашем времени все будет казаться вам другим и многое будет для вас непонятным, я уверен, что побывать у нас, в пятнадцатитысячном году, вам будет чрезвычайно интересно. Разумеется, я снабжу вас надежным способом возвращения в вашу эру в любой момент, когда вы захотите. Ну что, Хью, вы отправитесь со мной?
На время я утратил дар речи. Я был потрясен, ошеломлен, буквально остолбенел от всех этих удивительных вещей, что поведал мне мой друг. То, что он говорил, было потрясающим – но почему-то не казалось невероятным. Я ни на миг не усомнился в его правдивости. В конце концов, это было единственное логичное объяснение всего, что удивляло меня в Конраде Элкинсе.
– Конечно же я с вами! – воскликнул я, застигнутый врасплох и ослепленный уникальной возможностью, которую он мне предложил.
Разумеется, я немедленно захотел задать Элкинсу целую сотню вопросов. Предвидя некоторые из них, он сказал:
– Машина, на которой я путешествовал сквозь время, – стандартный механизм, который у нас обычно используется для космических путешествий. Я потом расскажу вам, какие изменения пришлось внести в первоначальное устройство, чтобы сделать возможным путешествие в четырехмерном пространстве, известном как «время». У меня есть причины полагать, что изобретение мое уникально и никогда еще не воспроизводилось… Я много лет лелеял идею посетить вашу эпоху; готовясь к этому, я долго изучал все доступные исторические сведения о ней, а также археологические и литературные памятники древней Америки. Как я уже сказал, все сохранившиеся сведения фрагментарны; однако язык, дальний предок нашего собственного, ученым известен неплохо. И я дал себе труд освоить его как можно лучше, хотя с тех пор я обнаружил, что многие наши представления о произношении и значении слов ошибочны; а равно – что ваш словарь намного обширней, чем мы предполагали… Точно так же я изучил костюмы вашей эпохи – некоторое количество изображений до нас дошло – и изготовил для себя одежду, которая позволила бы мне по прибытии остаться незамеченным.