С виду он был точь-в-точь ученый-одиночка, посвятивший долгие годы какому-то узкоспециальному исследованию. Сухощавый, сутулый, с массивным лбом и пышной гривой седых волос; по впалым, чисто выбритым щекам разливалась типично библиотечная бледность. Но вкупе со всем вышеперечисленным в нем ощущалась нервозность, боязливая зажатость, непохожие на обычную стеснительность затворника, – неотвязный страх прочитывался в каждом взгляде обведенных черными кругами, лихорадочных глаз, в каждом движении костлявых рук. По всей видимости, здоровье его было серьезно подорвано чрезмерным усердием, и я поневоле задумался о природе ученых занятий, превративших его в жалкую развалину. Однако ж было в нем нечто – возможно, ширина согбенных плеч и гордый орлиный профиль, – что наводило на мысль о немалой былой силе и об энергии, еще не вовсе иссякшей.
Голос его прозвучал неожиданно низко и звучно.
– Думаю, вы мне подойдете, мистер Огден, – объявил он, задав несколько формальных вопросов, главным образом касательно моих лингвистических познаний и, в частности, моего владения арабским. – Ваши обязанности не будут слишком обременительны, но мне нужен помощник, который был бы под рукой в любое время. Потому вам придется жить со мной. Я отведу вам удобную комнату и гарантирую, что моей стряпней вы не отравитесь. Я нередко работаю по ночам; надеюсь, вы не против ненормированного рабочего дня.
Разумеется, мне полагалось себя не помнить от счастья: ведь это значило, что должность секретаря за мной. Вместо того я ощутил смутное, безотчетное отвращение и неясное предчувствие недоброго. Однако ж я поблагодарил Джона Карнби и заверил, что готов переселиться к нему по первому его слову.
Карнби, похоже, остался весьма доволен и на миг словно отрешился от необъяснимого страха.
– Переезжайте немедленно – сегодня же днем, по возможности, – отвечал он. – Я буду вам весьма рад; и чем раньше, тем лучше. Я уже какое-то время живу один-одинешенек и должен признаться, что одиночество мне несколько приелось. Кроме того, в отсутствие помощника я изрядно запустил свои занятия. Раньше со мною жил мой брат и немало мне содействовал; но теперь он отбыл в далекое путешествие.
Я вернулся к себе на съемную квартиру в центре города, расплатился последними наличными долларами, упаковал вещи, и не прошло и часа, как я уже возвратился в особняк моего нового работодателя. Тот отвел мне комнату на втором этаже: даже пыльная и непроветренная, она казалась более чем роскошной в сравнении с дешевой меблирашкой, в которой я вынужден был ютиться вот уже какое-то время в силу недостатка средств. Затем Карнби провел меня в свой рабочий кабинет на том же этаже, в дальнем конце коридора. Здесь, объяснил он, мне по большей части и предстояло работать.
Озирая обстановку, я с трудом удержался от изумленного восклицания. Примерно так я бы представлял себе подземелье какого-нибудь древнего чародея. На столах в беспорядке лежали допотопные инструменты сомнительного предназначения, тут же – астрологические таблицы, черепа, перегонные кубы, кристаллы, курильницы вроде тех кадил, что используются в католической церкви, и внушительные фолианты, переплетенные в источенную червями кожу с позеленевшими застежками. В одном углу высился скелет громадной обезьяны, в другом – человеческий скелет; с потолка свешивалось чучело крокодила. Шкафы ломились от книг; даже беглого взгляда на названия хватило, чтобы понять: передо мной поразительно полная подборка древних и современных трудов по демонологии и черной магии. На стенах висело несколько жутковатых картин и гравюр на сходные темы, и вся атмосфера комнаты дышала полузабытыми суевериями. В обычном состоянии я бы только поулыбался перед лицом этакой экзотики, но отчего-то здесь, в пустом и мрачном особняке, рядом с одержимым невротиком Карнби, я с трудом унял дрожь.
На одном из столов, резко неуместная на фоне мешанины из всей этой средневековщины и сатанизма, стояла печатная машина, и тут же – беспорядочные кипы рукописных листов. В одном конце комнаты в небольшом занавешенном алькове стояла кровать – там Карнби спал. В другом конце, напротив алькова, между человеческим и обезьяньим скелетами, я разглядел запертый стенной шкаф.
Карнби уже заметил мое удивление и теперь зорко и внимательно за мною наблюдал; выражение его лица было для меня загадкой. Наконец он счел нужным объясниться.
– Я посвятил жизнь изучению демонизма и колдовства, – сообщил он. – Это невероятно увлекательная область, и, что характерно, почти не исследованная. Сейчас я тружусь над монографией, в которой пытаюсь сопоставить магические практики и демонические культы всех известных эпох и народов. Ваша работа, по крайней мере в первое время, будет заключаться в перепечатке и приведении в порядок обширных черновых заметок, мною составленных, а еще вы поможете мне в поисках новых ссылок и параллелей. Ваше знание арабского для меня бесценно; сам я в этом языке не слишком сведущ, а между тем очень рассчитываю обрести некие ценные сведения в арабском оригинале «Некрономикона». У меня есть основания полагать, что в латинском переводе Олафа Вормия некоторые фрагменты опущены или истолкованы неправильно.
Я, конечно, слышал об этом редкостном, почти легендарном фолианте, но никогда его не видел. В книге якобы содержались высшие тайны зла и запретного знания; более того, считалось, что оригинал, написанный безумным арабом по имени Абдул Альхазред, навсегда утрачен. Я поневоле задумался, как он вообще попал к Карнби.
– Я покажу вам фолиант после ужина, – продолжал тот. – Вы наверняка сумеете прояснить для меня один-два отрывка, над которыми я давно ломаю голову.
Вечерняя трапеза, приготовленная и поданная на стол собственноручно хозяином, явилась желанным разнообразием после дешевой общепитовской снеди. Карнби, похоже, почти избавился от нервозности. Он сделался весьма разговорчив, а после того, как мы распили на двоих бутылку выдержанного сотерна, даже принялся шутить на высокоученый лад. Однако ж в силу неясной причины меня по-прежнему одолевали смутные опасения и предчувствия, которые я не мог ни толком проанализировать, ни отследить, откуда они взялись.
Мы вернулись в кабинет, Карнби отпер выдвижной ящик и извлек на свет упомянутый фолиант: неимоверно древний, в переплете из черного дерева, украшенном серебряными арабесками и загадочно мерцающими гранатами. Я открыл пожелтевшие страницы и невольно отшатнулся: такой отвратительный запах шел от них – вонь, наводящая на мысль не иначе как о физическом разложении, словно книга долго пролежала среди трупов на каком-нибудь забытом кладбище и впитала в себя скверну гниения и распада.
Глаза Карнби горели лихорадочным светом. Он принял старинную рукопись у меня из рук и открыл ее на странице ближе к середине. И ткнул указательным пальцем в нужный отрывок.
– Что вы скажете вот об этом? – взволнованно прошептал он.
Я медленно, не без труда расшифровал фрагмент; Карнби вручил мне карандаш и блокнот, и я записал приблизительный перевод на английский. А потом по его просьбе зачитал текст вслух:
«Воистину немногим то известно, однако ж доподлинно подтверждено, что воля мертвого чародея имеет власть над его собственным телом, может поднять его из могилы и посредством оного тела довершить любое деяние, оставшееся незаконченным при жизни. Такого рода воскрешения неизменно подсказаны злым умыслом и совершаются во вред ближнему. С особой легкостью труп оживает, ежели все его члены остались неповрежденными; и, однако ж, бывают случаи, когда превосходящая воля мага поднимала из земли расчлененные фрагменты тела, изрубленного на много кусков, и заставляла их служить своей цели, будь то по отдельности или временно воссоединившись. Но в любом случае по завершении своей миссии тело неизменно возвращается в прежнее состояние».
Бредовая тарабарщина, иначе и не скажешь. Вероятно, виной всему был не столько треклятый пассаж из «Некрономикона», сколько странная, нездоровая, жадная сосредоточенность, с которой мой работодатель внимал каждому слову, – я занервничал и вздрогнул всем телом, когда, ближе к концу отрывка, в коридоре снаружи послышался не поддающийся описанию звук – что-то не то ползло, не то скользило по полу. Я дошел до конца абзаца и поднял глаза на Карнби. И до глубины души поразился: в лице его отражался неизбывный, панический ужас, словно его преследовал какой-то адский призрак. Отчего-то меня не оставляло ощущение, будто Карнби прислушивается не столько к моему переводу Абдула Альхазреда, сколько к странному шуму в коридоре.
– Дом кишмя кишит крысами, – объяснил Карнби, поймав мой вопрошающий взгляд. – Сколько ни стараюсь, никак не могу от них избавиться.
А звук между тем не смолкал: такой шум могла производить крыса, медленно волоча что-то по полу. Шорох звучал все отчетливее, приближаясь к двери в кабинет Карнби, затем ненадолго смолк – и раздался снова, но теперь – удаляясь. Мой работодатель явно разволновался не на шутку: он напряженно вслушивался, боязливо отслеживая передвижение неизвестного существа; ужас его нарастал по мере приближения звука и слегка поутих при его отступлении.
– Я человек нервный, – посетовал он. – В последнее время я слишком много работаю, и вот вам результат. Даже самый легкий шум выводит меня из душевного равновесия.
К тому времени шорох затих, сгинул где-то в глубине дома. Карнби, по всей видимости, отчасти пришел в себя.
– Будьте добры, прочтите ваш перевод еще раз, – попросил он. – Мне нужно внимательно вникнуть в каждое слово.
Я повиновался. Он слушал все с той же пугающе жадной сосредоточенностью, и на сей раз никакие шумы в коридоре нам не помешали. Когда я прочел последние фразы, Карнби побледнел – казалось, от лица его отхлынули остатки крови; в запавших глазах пылал огонь – точно фосфоресцирующее свечение в недрах склепа.
– Чрезвычайно интересный отрывок, – прокомментировал он. – Я не был уверен, что в точности понимаю смысл, – в арабском я не силен; а надо сказать, что этот фрагмент полностью опущен в латинской версии Олафа Вормия. Благодарю вас за превосходный перевод. Вы, безусловно, прояснили для меня этот пассаж.