— Теперь я поняла, за что ты полюбила этого туриста.
Мамуля счастлива — и слава богу. Ну, кормила пятерых, прокормит и шестого. Юра ел мало и, когда на стол подавалась картошка в мундире, расцветал от счастья. Одевать его и вовсе не надо. В чем пришел — в том и ходит. Никаких с ним хлопот. На мальчишек тоже никак не реагирует. И в этом есть свой плюс — если бы реагировал, сбежал бы на второй день. Как некогда сбежал их папаня. И полный дом народу по вечерам не раздражал Катю. У нее был собственный чуланчик, где она спала на узенькой кроватке, подогнув ноги. Над изголовьем висела лампа, так что и читать можно было, не вставая с кровати. А напротив кровати откидная доска, которая служила столиком, если возникала необходимость. В остальное время в поднятом состоянии она совсем не мешала. Так что Катя вполне была довольна жизнью. А заполучив Сашу, поняла, что жизнь — это праздник, который всегда с тобой… И хотя эту замечательную фразу она придумала не сама, а вычитала у Хемингуэя, в конце концов привыкла к ней как к родной. Потому что Саша был ее собственным праздником. А жизни без Саши она уже себе не представляла…
Машина подъехала к самому дому. Во всех окнах их квартиры на третьем этаже горел свет. Братья, конечно, не спят, да и уроки вряд ли выучены. Из открытой форточки слышался голос Юры — он разливался соловьем, и Катя подумала: хорошо бы ему предложить петь в переходе метро. Говорят, там люди хорошо зарабатывают. Пора его уже выпускать в люди, чтобы польза какая-то была не только маме, но и всей семье… Катя зашла в подъезд и тяжело вздохнула — опять лампочка перегорела, только на прошлой неделе новую ввернули… Подошла в потемках к лифту и нажала на кнопку. И только занесла одну ногу в лифт, как сзади что-то тяжелое и большое навалилось на нее с такой силой, что она влетела в лифт и ударилась лицом об стенку. Девушка не успела ничего сообразить, как чья-то рука, возникшая из-за спины, зажала ей рот, обжигающая волна страха окатила ее. А кто-то уже рывком развернул ее, и, увидев перед собой перекошенное лицо с полубезумными вытаращенными глазами, Катя потеряла голову от ужаса. Она забилась в его руках, но он легко справился с ней и, удовлетворив свою животную страсть, сдавил ее горло, пристально глядя в глаза, в которых угасала жизнь…
— Фонариком свети, сейчас соседи лампочку принесут! — услышал знакомый голос Салтыкова генерал Гоголев, заходя в подъезд дома № 18 по улице Некрасова. Валера стоял боком к входной двери и обернулся на шаги входящего, направляя луч фонарика прямо в глаза Виктору Петровичу, тот заслонился рукой.
— Здравствуйте, Виктор Петрович! А мы тут с Юрой изучаем место происшествия, то есть производим осмотр, — уточнил он, словно сдавал экзамен по криминалистике и боялся ошибиться в выборе термина.
— Здорово, — Гоголев подошел к лифту и заглянул в кабину. — Здравствуй, Юра, — обратился он к спине Салтыкова. Тот сидел на короточках перед раскрытым следственным чемоданчиком, но обернулся на голос Гоголева и коротко поздоровался.
— Ну, докладывайте. Что уже известно?
— В десять часов тридцать минут было обнаружено тело Красновой Екатерины, которая проживает в этом подъезде на третьем этаже в квартире № 12. Краснова возвращалась домой, и в лифте на нее было совершено нападение. На теле при наружном осмотре обнаружены следы изнасилования. Девушка умерла в результате удушения, — отбарабанил Крупнин как по писаному.
— Сколько ей лет? — Гоголев стоял напротив лифта и мрачно слушал Валерия.
— Красновой семнадцать лет, она студентка консерватории. Из многодетной семьи. У нее еще три младших брата.
Где-то наверху хлопнула дверь и послышались шаги спускающихся людей. Они тихо переговаривались, но обрывки их слов доносились до первого этажа.
— Какой ужас… Просто не верится… Не представляю, как там мать… Что ж это за сволочь — такое с девочкой сотворить!
Появились соседи Дроздовы с лампочкой. Валера ее вкрутил, и они с Салтыковым приступили к детальному осмотру кабины лифта.
— Кто обнаружил тело? — продолжал задавать вопросы Гоголев, когда соседи, испуганно заглянув в лифт, отправились домой.
— Сосед из восемнадцатой квартиры, Карпин Иосиф Наумович. Я уже его допросил. Он возвращался из гостей в десять часов тридцать минут. Говорит, зашел в подъезд, а света нет. Когда он в шесть часов вечера уходил, свет горел. На втором этаже лампочка есть, так что нельзя сказать, что совсем темно было. Он вызвал лифт, и дверь сразу открылась, то есть лифт оставался на первом этаже после убийства. Если бы кто-нибудь им пользовался, то увидел бы убитую… Карпин говорит, что сразу понял, что девушка мертвая. Вид у нее был истерзанный, одежда изорванная, голова лежала на груди, будто у нее шея сломана. Он в первую секунду ее и не узнал. А когда футляр от скрипки увидел рядом, догадался, что это Краснова. А потом уже по волосам убедился, что это она. Волосы у нее светлые, совсем белые, она натуральная блондинка… Говорит, ему даже плохо стало, тошнить начало… Позвонил соседям на первом этаже, попросил милицию вызвать. Идти к родителям он наотрез отказался.
— Так они еще не знают?
— Уже знают. Соседка с первого этажа сообщила. Решили, пусть лучше она сходит. Она врач-психиатр. Взяла какие-то таблетки и с ними пошла. Она у них сидит сейчас. Там еще полно народу.
— А что за люди?
— Думаю, гости. Они что-то праздновали, песни пели… Мы когда приехали, Женя с Юрой здесь остались, а я сначала с Карпиным поговорил, а потом к Красновым зашел. Хотел с родителями поговорить. Но эта соседка-врач сказала, что мать нам ничего не сможет сказать, она ей две таблетки феназепама дала, та и сидит заторможенная. Того гляди отключится. Папаша какой-то смурной мужик, ничего толком сказать не может. Мальчишки, братья этой девушки, ревут, напуганные до смерти.
— Хорошо, с матерью ты завтра поговори, когда она немного в себя придет. Может, она знает, откуда ее дочь возвращалась. Надо проследить ее контакты. Поговорить с друзьями, выяснить образ жизни и поведение… В общем, начинай с исходной информации, — распорядился Гоголев. — А Мартынов уже уехал?
— Да, они с фотографом уехали. Семен Иванович пообещал сразу в лабораторию заехать, а Мартынов рванул в Бюро судебной медэкспертизы.
— Что он там забыл? — удивился Гоголев. — Свою часть работы он уже провел. Не стоять же у них над душой… Впрочем, он всегда следует протоколу.
— Да я ему тоже сказал, что завтра результаты экспертизы будут не раньше одиннадцати. А он говорит, что два изнасилования с убийством за неделю, да оба совершены в лифте — это уже серийность. Все равно не уснет. А там как раз Макеев сегодня, приятель Жени. Вот он и хочет поскорее результаты заполучить…
— Ладно, вы тут следами займитесь, а я, пожалуй, поеду. Подумать надо. Завтра обсудим все.
Гоголев сидел на кухне и пил некрепкий чай, поскольку щадил свое сердце. Зато сахара по рассеянности вбухал в чашку столько, что чай скорее напоминал сироп. В спальне на широкой супружеской постели сладким сном спала жена, но себе он даже думать запретил, что неплохо бы и ему пристроится под ее теплый бочок. На часах уже было три, а сна ни в одном глазу. Гоголев размышлял, в чем его ошибка. Его мучило сомнение в причастности Карагодина к убийству Ольги Алехиной. До этой ночи все было как надо — есть вещественное доказательство, неопровержимые улики и признание самого преступника — и все это свидетельствовало против Карагодина. Следственная группа работала оперативно, Виктор Петрович даже расслабился слегка, радуясь тому, какой высокий темп набрали опера и как легко стекалась к ним информация. Два дня назад он передал материалы дела в горпрокуратуру, и вчера старший следователь Иннокентий Сигалов предъявил Карагодину обвинение. Вчера же оперы отметили завершение дела щедрым возлиянием в соседнем баре, поскольку все как-то разом поистратились и пришли к дружному решению — скромность украшает человека. А в данном случае и скромность празднования приятного события. И сегодня весь день они пребывали в том приподнятом настроении, которое обычно наступает после хорошо проделанной работы.
Когда несколько часов назад Гоголев зашел в подъезд дома на улице Некрасова, его как будто что-то кольнуло. Картина, которая открылась ему с порога, уж очень напоминала события недельной давности: распахнутая дверь лифта, знакомые озабоченные голоса Крупнина и Салтыкова, а главное — причина, которая собрала их здесь… И теперь, выкуривая сигарету за сигаретой и стряхивая пепел прямо в пустую чашку, потому что пепельница осталась в спальне, а ему не хотелось будить жену, Гоголев напряженно думал, что же ускользнуло от его внимания, что могло повлечь за собой ошибочное решение. Он вспоминал сначала категорический отказ Карагодина признать свою вину, потом неожиданное изменение его показаний. Затем его невозмутимость, когда его привезли на место преступления и странную радость в глазах, когда внимание всех присутствующих было устремлено на него, а он с гордым видом выхаживал перед ними, а потом охотно демонстрировал на манекене, как душил свою жертву. Карагодин откровенно позировал перед видеокамерой, при этом он как будто ожидал одобрения. В какой-то момент Гоголеву показалось, что Карагодин чувствует себя участником спектакля, и когда следственный эксперимент закончился и все стали рассаживаться по машинам, а Карагодину опять на запястьях защелкнули наручники, на его лице отразилось разочарование. Он так вошел в роль главного действующего лица, что, видимо, ждал аплодисментов. Но спектакль длился недолго и на бис его не вызывали…
«Надо будет завтра еще раз посмотреть отснятый материал», — подумал Гоголев и почувствовал мгновенную усталость. Он взглянул на часы и удивился — было начало пятого. Нужно поспать хоть немного — уговаривал он себя, устраиваясь рядом с женой и стараясь не разбудить ее. Но под его тяжелым телом кровать заскрипела, закачалась, и сонный голос спросил:
— Что, пора вставать?
— Спи, еще рано. — И погладил ее по плечу.