— Если я этому научилась, то почему сама ни черта не понимаю?
— Важно, что я это понял. Ты все сделала, а я проследил и понял. Мы неплохо дополняем друг друга, ты не находишь?
Мэри, глотающей туманные пампушки, было не до лирики.
— Меня сейчас больше интересует, что ты такое проследил, чего я сама не заметила, — более-менее грациозно ушла она от ответа.
— Все очень просто, — сказал он. — Я постоянно думал — что внутри нас сродни Хаосу? Что может быть для него зацепкой? Желание, нетерпение — однозначно нет, мы уже в этом убедились Страх? Да, страх бывает разрушителен, но по сути, по своей природе это — защитная реакция, призванная спасать. Злость — это уже ближе: злость деструктивна — очень цельное, характерное чувство, но она тоже может быть защитной, а у меня, например, часто бывает рабочей, то есть созидающей. Опять мимо. Раздражение — вот что нам было необходимо. Только прислушайся: раз-дра-жение — само слово несет в себе зерно Хаоса. Тогда в автобусе, вспомни — сама мысль о дороге, связанной с переживаниями в ожидании операции, вызывала у тебя раздражение, и у меня, кстати, тоже. Ты упоминала о других случаях — суди о них сама, но уверен, что и там без него не обошлось.
— Случай был один, — сообщила Мэри. — Я села в лифт с толпой народа и сразу оказалась на первом этаже. Тогда я и решила, что они открыли телепортацию и что лифт — это разновидность телепортационной кабины.
Гений слегка радостно подпрыгнул:
— Отлично! Доказательства налицо: три доказательства! — он взмахнул руками. — Не очень, может быть, вдохновляющий факт, — сказал он, сияя, — но приходится признать: раздражение — вот наш ключ к успеху!
— Но если так… — Мэри напрягала зрение, надеясь увидеть хоть что-нибудь в по-прежнему окружающей их слепой вате, — то почему мы сейчас не оказались на месте? Ладно уж, пусть не дома, но хотя бы там, куда ехали!
— Ну… — он склонил голову, — видимо, в тебе преобладало желание просто остановиться, не конкретизируя места. Но не все еще потеряно, — он повел головой, как бы оглядываясь: — Неприятный туман, а?.. — помолчал немного и сказал: — Тебе не кажется, что что-то начинает проглядывать?
Тут и Мэри заметила — туман и впрямь постепенно редел. Почва стала каменистой. А потом вдруг…
— А-ах!.. — прошептала Мэри.
Серая завеса разорвалась, как гнилая простыня. Перед ними, всего в нескольких шагах, был обрыв, а дальше лежало море. Розово-бирюзово-синее — предрассветное.
Они замерли на полушаге, встав над самой пропастью.
— Гений, мы это сделали?.. — глаза Мэри, впитывающие необозримый ветреный простор, увлажнились.
— У меня сейчас тоже такое ощущение, что все это, — он развел руками, — сделали мы. Хотя на самом деле, — он вздохнул и констатировал: — Мы просто вышли к морю.
— Прошу вас, доктор Забелин.
— Благодарю, полковник, — руководитель научно-исследовательской группы ФСК поднялся из-за стола и подошел к расположенному на стене экрану. — Итак, — начал он, — на данный момент в рамках функционирования Врат мы наблюдаем следующую картину…
С некоторых пор полковник Каневич предпочитал слушать по-военному четкие доклады своих ученых — естественно, не забывая пригласить на совещание Блума, чтобы потом требовать с него объяснений, а заодно, конечно, прояснений неизменному вопросу, как изобретатель чертовой дыры собирается исправлять ситуацию.
— …В результате неконтролируемого взаимодействия…
— …При вытеснении парного субъекта обнаружился сбой…
— …Нарушение принципа инверсионного обмена…
— …Такой избирательно-затягивающий эффект в принципе невозможен, но…
— …Не предполагает функционирования двойников в рамках одной системы, однако…
Схемы на экране сменяли одна другую.
— …Недопустимо… Вы можете видеть… Подобного рода асинхронизация… Состояние субъектов можно назвать условно-стабильным, но…
Появилось изображение двух анабиозных капсул. Лежавшие в них женщины только на первый взгляд казались разными — в основном, из-за цвета волос: у одной они были темно-русыми, у другой — огненно-рыжими. И рыжая была заметно полнее.
— Но, но, но… — устало произнес Каневич. — Спасибо, доктор, вы можете сесть. Итак, — он повернулся к Блуму, бледному и заметно похудевшему за какие-то пару дней: — Невозможно, недопустимо, нелогично. Однако мы благодаря вашему гению все это имеем и, — полковник кивком указал на экран, — отнюдь не условно. Иван Федорович сейчас блистательно объяснил нам, почему этого , — еще один кивок на экран, — не может быть. Он очень доходчиво доказал, почему двойники не могут кучей сваливаться к нам, а другие «избирательно затягиваться» в новый мир основным проникающим объектом. А теперь вы, профессор, дадите нам по возможности краткое объяснение, почему это все-таки происходит.
— Это Хаос, — просто, безо всякой патетики объяснил Блум. — Надеюсь, полковник, я был достаточно краток.
— Вы хотите сказать, — лицо полковника вдруг стало серым, чуть ли не под цвет форменного пиджака, — что ситуация полностью вышла из-под контроля?..
— Не совсем так, — «успокоил» его Блум. — Пока у нас остается возможность связи, необходимо продолжать попытки договориться с силовыми ведомствами. Задача остается прежней — доставить объект, то есть уже объекты, к Вратам.
Каневич без малого не застонал. Но не застонал. И по праву мог гордиться тем фактом, что заговорил в относительно спокойном деловом тоне:
— Это не так просто: мои двойники, как я и предвидел, не торопятся мне верить. А ваши, профессор, — тут его система самоконтроля дала некоторый сбой, — мало того, что бесполезны, так еще кого-то из них, насколько я понял, куда-то затянуло!..
— Прошу прощения, — вступил Забелин, — объект Блум-3 не затянуло, а зацепило всплеском струнной нестабильности, образовавшейся вблизи Врат.
Блум поморщился, словно от зубной боли: Блума-3 ему пришлось проглотить, поскольку двойников, у которых уже имелось кодовое название — у каждого свое, — между собой для удобства просто нумеровали.
— И все же осуществление связи дает пока единственную надежду, — сказал он. — Конечно, мы не можем с точностью предугадать реакцию структур, подобных ФСК: наличие Врат может быть расценено как угроза вторжения, и власти могут прийти к выводу, что проникшие через них объекты необходимо уничтожить.
— Ну и что? — Каневич заметно приободрился. — Это в конце концов поможет нам решить проблему, не так ли?
— Н-не уверен… — пробормотал Блум.
— Но вы согласны, что уничтожение все же предпочтительней, чем их дальнейшая несанкционированная деятельность в чужих мирах?
— Предпочтительнее, — Блум близоруко прищурился на полковника и закончил веско: — Вернуть все на свои места!
Эту песню Каневич слышал не впервые, но теперь ему уже было что ответить:
— Но положение усложняется с катастрофической быстротой: вы не боитесь, что очень скоро это станет попросту невозможно?
Профессор со своей стороны пожалел о том, что подал полковнику мысль об устранении. Сейчас он видел представителя ФСК насквозь: уничтожение нарушителей показалось Каневичу наиболее простым и, учитывая обстоятельства, вполне приемлемым вариантом. Однако дело и впрямь катилось к тому, что в скором времени подобная мера могла оказаться единственным выходом.
Поэтому Блум произнес тихо, но весьма внушительно:
— Я попросил бы вас не отдавать прямых указаний такого рода, не посоветовавшись предварительно со мной.
И вышел из кабинета, хлопнув дверью.
Глава 6
Вот уже около двух суток, прошедших с последнего исчезновения жены, Ген практически не ел, почти не спал, но при этом и не работал. Он уж и не помнил, когда в последний раз разлучался с компьютером на достаточно долгое время, а теперь даже сесть перед ним не мог. Почему-то очень хотелось уехать — куда-нибудь подальше, желательно бы к морю…
Мэри не вынесла жизни с ним и сорвалась: уже не вызывало сомнений, что у нее поехала крыша. Позавчера позвонила Светка, заметно подавленная: оказывается, Мэри ляпнула ей, что она из другого мира, в общем, наговорила какой-то несусветной чуши. Узнав, что она вновь пропала, подруга предложила обратиться в милицию, но Ген, как и в предыдущие разы, счел это преждевременным.
Милая Мэри, сладкая Мэри, экстремалка Мэри, ну почему она не могла бросить его, как обычная женщина? «Все равно, — вопреки всем более чем весомым доказательствам ее безумья, — думал он, — она перебесится и вернется. Может быть, не к нему… Но в собственный дом!»
И — о всесилье уверенности любящего человека! — он оказался прав: к концу третьих суток она вернулась. Однако, увидев ее в очередной раз, Ген уже и не знал, радоваться ли этому обстоятельству.
Он засел на кухне, рядом на плите шкворчала яичница — нет, это не жена, это он занялся приготовлением пищи, уже органически опасаясь допускать ее на кухню, откуда она взяла привычку периодически исчезать.
Потом раздался второй звонок в дверь — стоит ли говорить, что это была Светка, которую жена вызвала сразу после своего появления в доме.
А полногрудая блондинка в сексапильных шортиках и в маечке, выплывшая встречать гостью, и была его жена. Хотя Ген до сих пор отказывался в это верить, пребывая в некотором шоке: волосы, допустим, покрасить недолго, а вот по поводу ее бюста… Если Мэри не напихала себе в лифчик ваты, чего она сроду не делала, то оставалось предположить, что она пропадала эти дни в клинике по увеличению грудных желез. Странный факт: почему-то у родного мужа не возникало ни малейшего желания это проверить. Да и появись у него такое желание, ее прибытие не предусматривало никаких подобного рода поползновений.
— Та-ак, — произнесла Мэри, увидев его на пороге, потом ворвалась мимо него в дом, весь его обежала, позвонила Светке и рухнула на постель. Сама мысль о том, чтобы к ней присоединиться, казалась ему крамольной.