Я предложила помочь ему искать то, что он ищет, но это, кажется, развеселило его еще больше.
— Я сам не помню, что ищу, но не беспокойтесь — когда найду, я вспомню. — Он пытливо взглянул на меня. — Чем могу служить? Вы меня искали?
Я сказала, что пришла написать ему письмо, и он безумно замахал руками в сторону своего стола:
— Конечно, дорогая, конечно. Пишите.
Я почему-то решила, что это будет проще всего, скользнула за стол, вытащила блокнот и начала писать.
На столе у профессора царил беспорядок и валялись бумажки, которые он писал сам себе угловатым почерком: «Купить рыбу!», «Найти перчатку!», «Послать письмо!».
— Жаль, что она блудница! — внезапно воскликнул он ровно в тот момент, когда мимо открытой двери по коридору прошла Марта Сьюэлл.
Марта посмотрела на профессора взглядом, в котором не читалось абсолютно ничего. Профессор помахал ей рукой.
— Я про это должен был читать лекцию, да? — спросил он у меня.
— Да.
Он покаянно вздохнул.
— Я тоже прогуляла, — сказала я в слабой попытке его утешить.
Он сделал беспомощный жест и снова нырнул в свои бумаги, что-то бормоча (это звучало как «абра-швабра-кадабра, тра-ля-ля»), а потом побрел в коридор, зовя Джоан карикатурно беспомощным тоном, — он так пытался подлизаться к ней, но на самом деле этот тон приводил ее в бешенство. Когда профессор ушел, я оставила свое письмо у него на столе, прислонив между «Сходить в „Драффенс“!» и «День рождения Джоан!» и незаметно прикарманив «Проверить рефераты и выставить оценки!».
Появление Марты было для меня ударом, так как я собиралась прогулять ее семинар по творческому мастерству, который начинался в два часа. Теперь, раз она меня увидела, придется идти. Я подняла взгляд и вздрогнула, увидев в дверях Ватсона Гранта.
— Боже, что с вами случилось? — воскликнула я.
Голова у него была перевязана, а глаз подбит. Из-за этого Грант казался мужественней, чем на самом деле.
— Меня ограбили, — уныло сказал он. — Сотрясение мозга. Повезло, что в живых остался.
Тут вернулся профессор Кузенс, неся чашку чаю производства Джоан.
— Боже милостивый, что с вами случилось? — вскричал он при виде Гранта.
Грант Ватсон объяснил.
— Негодяи подстерегли вас в темном переулке, а? — Профессор предложил Гранту Ватсону мятную конфетку, но тот отказался. Профессор задумчиво продолжал: — Сотрясение… У меня однажды тоже было сотрясение. Во время Великой войны… ну, какой-то войны, во всяком случае. Я пролежал без сознания почти час. А когда проснулся, ничего не помнил, даже не знал, кто я. Впрочем, теперь мне кажется, что это даже приятно. Tabula rasa, чистый лист. Начать жизнь заново.
Профессор с сожалением вздохнул.
— Но сейчас-то вы знаете, кто вы? — спросил Ватсон Грант — пожалуй, чуть резче обычного.
Профессор задумался:
— Ну, во всяком случае, я знаю, кем себя считаю.
Что до меня, я — Эвфимия Стюарт-Мюррей. Последняя в своем роду. Моя мать — не мать мне.
Как-то сурово получилось, что она сообщила мне об этом только сейчас, через двадцать один год. Хотя я всегда подозревала: что-то не так, какой-то скелет поджидает меня в шкафу и вот-вот вывалится. Но если Нора не моя мать, как я к ней попала?
— Ты меня украла? Или нашла?
— Не совсем так.
— А как? Как, господи боже мой?
Мать безотрывно глядит в пустой очаг. Не настоящая мать, конечно, — ведь та, надо полагать, умерла. Оказывается, я все это время ошибалась. Я не полусирота, я настоящая, полная сирота. Целиком и полностью. Ничья девочка.
Я сбежала под благовидным предлогом, пока Грант Ватсон не вспомнил, что я задолжала ему реферат. Когда я вошла в лифт, раздался вопль «Подожди меня!», и в кабину влетел запыхавшийся Боб.
— Тащи меня наверх, Скотти! — скомандовал он. — И быстро!
— Я еду вниз, а не наверх, и вообще, что ты тут делаешь?
— Я был на семинаре по философии, — ответил Боб.
Незнакомое слово тяжело ворочалось у него на языке. Боб понятия не имел, как так получилось, что пять из восьми обязательных рефератов, которые он должен был сдать, оказались по философии. Он полагал, что это кто-то в канцелярии ошибся. И конечно, девушки с философского отделения были самым неподходящим вариантом для Боба — серьезные интеллектуалки, любящие поговорить про Фуко, Адорно и других людей, о которых Боб изо всех сил старался ничего не знать. Будь у Боба возможность создать синтетическую девушку, он для начала лишил бы ее голосовых связок. В идеальном мире мечты Боба его девушкой была бы не я, а лейтенант Ухура или Ханибанч Комински. А еще лучше — Шуг.
Боб хмурился, глядя на ксерокопию, которую, видимо, получил на семинаре. Он принялся меня допрашивать:
— Ты когда-нибудь слыхала про правила вывода логики второго порядка?
— Нет.
— Закон исключенного третьего?
— Это звучит как название оперетты Гилберта и Салливана.
— Это значит «нет»?
— Да.
Он с сомнением посмотрел на меня:
— Одноместные предикаты?
— Нет.
— Гипотетические силлогизмы?
— Не то чтобы.
— Не то чтобы? — повторил Боб. — Что это должно означать?
— Ну хорошо, тогда нет.
— Закон идемпотентности?
— Ну…
— Да или нет?
— Нет, — раздраженно сказала я, — хватит уже, скучно.
— Не может быть. Сведение к абсурду?
— Каждый день!
Он помахал у меня перед лицом пачкой задач с прошлых экзаменов и сказал:
— Слушай, какая фигня, ты просто не поверишь.
Слово «фигня» у Боба служило универсальным обозначением чего угодно. Он принялся громовым голосом зачитывать мне экзаменационную задачу:
Запишите следующие предложения на языке логики предикатов.
А) Купар расположен севернее Эдинбурга.
Б) Данди расположен севернее Эдинбурга.
В) Купар не расположен севернее Данди.
Г) Купар находится между Эдинбургом и Данди.
Д) Меж Эдинбургом и Данди есть города.
Е) Если один город расположен южнее другого, второй расположен севернее первого.
Ж) Если один город находится между двумя другими и расположен севернее первого, то он расположен южнее второго.
С(х, у) — Х расположен севернее У; М (х, у, z) — Х расположен между У и Z; К — Купар, Э — Эдинбург, Д — Данди. Универсум рассуждения — города. Покажите с помощью формального вывода, что из А, Г, Е и Ж, вместе взятых, следует Б. Возможно, вам придется ввести дополнительный постулат, выражающий некоторое свойство использованного выше предиката «расположен севернее».
Боб мотал головой с таким же недоверием, какое охватило его, когда он узнал про рыбоводческие фермы.
— Ух ты, кто вообще всю эту фигню выдумывает? Что они курят?
Мы, конечно, уже вышли из лифта — чтобы проехать два этажа вниз, достаточно одного предложения. Потом нам понадобился довольно длинный параграф, чтобы добраться до помещения студсовета, где из музыкального автомата без устали гремела песня «Американский пирог». Я стала потчевать Боба пирогом (шотландским) и фасолью в томате, пытаясь подбодрить его. За соседним столом спала Терри. На ней был длинный плащ и черные сапожки на каблучке, с мерлушковыми отворотами, а в бесчувственной руке она сжимала побитый молью черный кружевной зонтик. Она выглядела как типичная жертва Джека-потрошителя. Я попросила Боба передать ей, что мы встречаемся в два часа в Башне, и он остался играть в настольный футбол, а я пошла на заседание группы по борьбе за раскрепощение женщин.
— Кто вас закрепостил, вот этого я не могу понять, — сказал Боб, закатив глаза.
— Прежде чем мы сможем разработать подробный план практических мер, мы должны усвоить идеологию, которая лежит в основе революционного сознания… — Шерон прервала монолог, чтобы сообщить мне, что я опоздала.
— Ну и?..
Шерон недавно объявила, что единственно возможный путь для женщин — сепаратизм, а из этого, по ее словам, логически вытекало, что мы все должны стать лесбиянками. Шерон, правда, не нашла желающих разделить с ней эту теорию, не говоря уже о практике, хотя Филиппа предложила свою кандидатуру («Ну что ж, я готова попробовать»), словно мы обсуждали новое правило игры в лакросс.
Шерон пронзила меня злобным взглядом и с жаром продолжила:
— Корень проблемы — в подчинении и угнетении женщин при капитализме. Мы все знаем, что мужская гегемония ведет к угнетению женщин и вытеснению их на вторые роли.
Кара горячо закивала, не поднимая глаз от вышивки гладью, над которой сейчас работала.
— Кто такая Кара? — спрашивает Нора.
— Ты ее проспала.
Протея извлекли из корзинки а-ля Моисей, и сейчас его качала на коленке Оливия. От него пахло кислым молоком, он пускал слюни, как собака, и уже обслюнявил ей все бархатное платье. Оливия безрассудно, цинично или рискованно — в этой ситуации подошло бы почти любое наречие — села рядом с Шейлой, женой-домохозяйкой Роджера Оззера. Шейла понятия не имела, что Роджер встречается с Оливией, — для всех остальных членов группы это добавляло собраниям некоторую пикантность. Шерон, прежде чем податься в лесбиянки-сепаратистки, тоже успела побывать в любовницах у Роджера — об этой связи Шейла знала, и это добавляло собраниям еще большую пикантность.
От Оливии пахло духами «Мисс Диор», а от Шейлы — ароматом «Младенец», состоящим из запахов дезинфекции, створоженного молока и рвоты. Новенький Оззер сейчас ждал в коридоре, в подержанной коляске «Серебряный крест», тяжелой и прочной, как танк.
— Энгельс говорит, что эмансипация женщин невозможна, пока они исключены из производительной работы общественного характера…
Я чувствовала себя как на семинаре у Арчи, с той лишь разницей, что Шерон можно было приказать заткнуться, когда она начинала чересчур надоедать.
— Значит, ты считаешь, что домохозяйки не участвуют в производительной работе общественного характера? — взвилась Шейла.
Протей повернул голову и удивленно посмотрел на нее.