Что может быть противоположно рассказчику? Рассказываемое. Рассказуемое. Рассказуй? Рассказуи и рассказуйки. Похоже на название птиц. «Рассказуйки бегали у кромки воды».
— Эффи! — сказала Марта. — Вы хотите с нами чем-нибудь поделиться?
— Н-нет.
— А как поживает ваша работа?
— Она сейчас в несколько проблемной стадии… Мне нужно еще поработать над метаструктурой…
Марта подняла бровь, превратив ее в идеальную дугу, и подарила мне взгляд, полный жалости:
— И все же попробуйте.
Я вздохнула и принялась читать.
— О чем задумались, мадам Астарти? — произнес у нее за спиной низкий голос.
— Ах, Джек, если бы мне давали по пенни за каждую мысль, я сегодня разбогатела бы!
— Пройдемся по набережной? — Джек предложил ей руку.
— О Джек, вы такой джентльмен, — оценила мадам Астарти его галантность.
И впрямь, Джентльмен Джек было прозвище, которое носил Джек Баклан в бытность свою сотрудником лондонской полиции. Получил он это прозвище за хорошие манеры, но не любил, когда его так называли — очень уж похоже было на кличку какого-нибудь короля преступного мира. А Джек Баклан был одним из честнейших и неподкупнейших сотрудников полиции. Джек и мадам Астарти были знакомы уже очень давно, еще с Шеффилда. На пути к званию главного инспектора Джек несколько раз удачно воспользовался помощью мадам Астарти, хотя и не любил в этом признаваться.
— Погода неподходящая для убийства, — вздохнул Джек Баклан, вытирая лоб.
— Убийства? — резко переспросила мадам Астарти.
— Женщина, которую нашли в море. Я только что получил заключение патологоанатома. Тело, конечно, уже начало разлагаться — тела в море долго не держатся, особенно в такую погоду. Мороженое?
Мадам Астарти растерялась. Женщину убили мороженым?
Джек Баклан остановился так внезапно, что мадам Астарти, у которой тормозной путь был довольно длинный, врезалась в него.
— «Макарони»! — воскликнул Джек. — Лучшие шарики на всем севере!
Они стояли на набережной у входа в большое кафе-мороженое «Макарони» — головное заведение сети. Джек распахнул дверь и жестом пригласил мадам Астарти за столик у окна. Появилась пышнотелая официантка и тепло улыбнулась Джеку.
— Здравствуй, Дейрдре, — сказал он. — Мы, пожалуй, возьмем две порции на пять шариков каждая, чтобы у нас шарики не зашли за ролики.
Дейрдре засмеялась (мадам Астарти подумала, что очень уж она долго смеется над такой слабенькой шуткой).
— Как ее убили? — жадно спросила мадам Астарти, вонзая вафлю в форме веера прямо в сердце своего десерта.
— Трудно сказать наверняка, — Джек Баклан нахмурился, — но похоже, что задушили.
— Может быть, это преступление страсти, — задумчиво сказала мадам Астарти.
— Ну, — сказал Джек, — вы же знаете, что лягушка…
…Лягушка большая, зеленая и прохладная на ощупь.
— Это не лягушка, — говорит Нора, — это жаба.
Она гладит ее, словно торговка жабами, и осторожно целует в макушку — жаба переносит это оскорбление молча. Нора кладет жабу на пол, и та несколько секунд созерцает ее снизу вверх, словно поклоняясь ей, а потом неторопливо упрыгивает через дверь на улицу.
— Мне надо собрать крапивы на суп, — говорит Нора.
— Сейчас зима, крапива не растет.
— Ну хорошо, значит, что-нибудь другое собрать, — туманно говорит она. Она не хочет рассказывать мне свою историю. Я знаю почему. Ее история весьма неблаговидна.
— Я бы на вашем месте серьезно задумалась, не пойти ли на секретарские курсы, — сказала мне Марта. — Так вы хотя бы работу сможете найти, когда останетесь без диплома.
Если бы она была не она, а я, она не говорила бы таких неприятных вещей.
Дженис Рэнд продекламировала стихотворение — что-то про неба высоту и такую красоту, и никто из нас не смог придумать, что сказать по этому поводу.
— Робин? — вздохнула Марта.
— Ну хорошо, — сказал Робин. — Я переработал одну сцену из «Пожизненного срока». Мне в ней кое-что не нравилось. Я буду читать за всех персонажей подряд, годится? Или кто-нибудь хочет читать со мной по ролям? Нет? Ну ладно. Это сцена, где Дод, Джед и Кенни обсуждают, прав ли был Рик, когда так поступил.
Робин набрал воздуха в грудь и закрыл глаза. Воцарилась долгая пауза, а потом он внезапно начал читать:
ДОД. Да, но я хочу сказать…
ДЖЕД. Слушай, нет смысла.
ДОД. Я хочу сказать…
ДЖЕД. Все равно уже все. Все кончено, просто мы об этом еще не знаем.
ДОД. Если бы я хоть на минуту поверил, что ты…
ДЖЕД. Да.
ДОД. Я хочу сказать, что…
КЕННИ. Это все бессмысленно. Без смысла. Бес смысла. Что толку.
ДОД. Но вы понимаете, о чем я говорю? (Переходит на крик.) Вы понимаете, что я хочу сказать?
И так далее (ad infinitum, ad nauseam), пока слушатели не скончаются один за другим, замученные тысячью мелких слов.
— А что сделал Рик? — не поняла Андреа, но ответ Робина утонул в коллективном стоне тех, кто не хотел, чтобы им об этом напоминали.
Кара энергично похлопала Протея по спине, и он с готовностью рыгнул. Она развернула его и приложила ко второй груди. На улице кто-то пел «Ты скажи мне, где цветы?», фальшивя и аккомпанируя себе двумя аккордами на акустической гитаре.
Я стала искать в карманах носовой платок — у меня чуть кружилась голова, и я решила, что собираюсь слечь с простудой, — но пальцы наткнулись на скомканную бумажку. Я расправила ее на столике-полочке, и оказалось, что это страница из «Расширения призмы Дж.», на которой Дж. падает с лестницы. Жаль, что я не нашла ее раньше, — можно было бы показать Марте и притвориться, что это я написала. Думаю, Марте нравится именно такая проза.
— Вы не могли бы уделять чуть больше внимания тому, что происходит на занятии? — сказала Марта, и я скомкала страницу и снова сунула ее в карман.
— И наконец, Кевин! — Она неохотно обратила взор на нашего фантаста. — Какие новости из Эдраконии?
Поначалу Марта пыталась убедить Кевина, что его magnum opus[59] не подходит в качестве «творческого диплома», и даже однажды пригрозила не засчитать ему работу, если он не перестанет писать «этот мусор». Но в конце концов она смирилась с существованием Эдраконии. На Кевина хотя бы можно было положиться — он действительно что-то писал каждую неделю (в отличие от многих из нас). Кроме того, при виде его заискивающего лица, в котором было что-то бычье, его почему-то становилось ужасно жалко, и у Марты, видимо, не поднялась рука лишить Кевина единственной радости в жизни.
Кевин читал с акцентом, напоминающим Бенни Хилла:
— Герцог Тар-Винт и его верный оруженосец Ларт, сам благородной крови, ибо его мать, Мартинелла, была дочерью Си-Джагдара…
— Мартинелла — это женский род от Мартина, что ли? — спросил Робин.
— Нет, — ответил Кевин.
— Потому что если да, то это говенное имя, — не отставал Робин.
— Заткнись.
— Герцог Тар-Винт и его оруженосец Ларт…
— Верный оруженосец, — напомнила Кара.
— Спасибо, — саркастически сказал Кевин, — …верный оруженосец Ларт должны были проделать долгий путь, ибо они направлялись в долину Тайра-Шакир на великое празднество Джоппы…
— Это же в Эдинбурге, — перебила его Андреа. — Они что, собираются в это эпически долгое путешествие на этих дурацких косматых пони, чтобы добраться до Эдинбурга?
Кевин ее игнорировал.
— Воистину им предстоял долгий и трудный путь, но знаменательный день следовало отметить надлежащим образом… — Кевин прервал чтение и начал объяснять: — Конечно, празднества относятся к эпохе до Сумрака. Сумрак — это что-то вроде кромвелевского протектората: запрещены песни, пляски, вот это все.
Профессор Кузенс явно ничего не понимал:
— Так что, драконы, значит, роялисты?
— Нет, нет, — скривился Кевин. — Они вне политики. — На лице у него появилось мечтательное выражение. — До прихода Сумрака праздники, что устраивал герцог Тар-Винт, славились по всей стране — угощение, разумеется, было изысканным…
— Разумеется, — сказала Марта.
— Зрелища — поразительными: знаменитые акробаты из Харта-Мельхиора, жонглеры из Вей-Вана, состязания по выездке коней с равнин…
— Кевин, — страдальчески прервала Марта, — пожалуйста, продолжай читать.
— Все вышло из-за того, что герцог Тар-Винт украл сокровища Альсинельга, — заявила Кара. — Иначе он не влип бы так…
— Да, но тогда и книги не было бы, — строго сказал Кевин.
— Кевин! — предостерегающе сказала Марта.
— Герцог Тар-Винт вглядывался в бескрайний горизонт — нет ли где признаков опасности. Ибо он знал, что путешествие воистину может стать роковым, — это будет величайшее испытание его мужества и находчивости. Уже настала весна, но нигде не видно было ни клочка зелени. Когда Сумрак еще не пал на землю, степи Чаргапа в это время года пылали разноцветьем: их украшали крохотные голубые звездочки вердуна, а также райкиль, который мудрые женщины степей собирали для изготовления целебных снадобий.
Демаал, верный боевой конь герцога Тар-Винта, втянул ноздрями воздух…
— Когда ты наконец его остановишь? — спрашивает Нора с заметным раздражением. — Ты понапрасну тратишь слова.
— Можно подумать, они вдруг кончатся.
— А откуда ты знаешь, что нет? Вдруг они и вправду возьмут и кончатся, и ты даже не успеешь…
Chez Bob
«Джеймс не может так легко сбросить со счетов призрак всезнающего автора. Он не может санкционировать вмешательство во внутреннюю драму романа. Принимая во внимание историческую перспективу, я полагаю, нам будет проще признать в этом аспекте книги предпосылку реализма того типа, сторонницей которого была Джордж Элиот».
Я боялась, что не до конца понимаю этот абзац. Я списала его из книги, но это еще не значило, что он имеет смысл. Я зачитала его Андреа, которая, вместо того чтобы работать над очередным выпуском «Диковины», студенческой газеты, пошла провожать меня домой и теперь безутешно ошивалась на Пейтонс-лейн в надежде, что появится Шуг. Сейчас она раскладывала карты Таро среди хаоса, царящего на столе.