валом — она пыталась втянуть воздух.
— Геймлих! — рявкнула Филиппа, схватила ее сзади и принялась трясти и мять старушечье тельце, пока изо рта у миссис Макбет не вылетел ком слов, а с ним — большая рыбья кость.
— Пронесло, — хрипло сказала миссис Макбет, падая на стул, — словно встреча со смертью входила в ее ежедневный распорядок. Она принялась разглядывать рыбью кость, удивленно качая головой. — Надо же, рыбья кость. Откуда она могла взяться?
— От рыбы? — предположила Люси Оззер, саркастичное дитя.
Лосось промолчал. Миссис Маккью дала миссис Макбет сигарету, чтобы та поскорей оправилась, и сама тоже закурила.
— Я коплю купоны на тостер «Филипс», — сказала она. — Просто ужас сколько надо выкурить.
Наверху хлопнула дверь и потекла вода из крана. Интересно, не значит ли это, что Фердинанд где-то здесь. Я извинилась, вышла из-за стола и осторожно поднялась по захламленной лестнице. К несчастью, в ванной комнате Фердинанда не оказалось, но ее заполнял необычный запах мужской чистоты — зубной пасты, пены для бритья и антибактериального мыла, — словно здесь только что мылся человек, привыкший к казенной гигиене и распорядку сильнее, чем все остальные Маккью. Мне казалось, что я различаю за запахом личной гигиены слабый след собственного животного запаха Фердинанда и что, если прислушаться хорошенько, я уловлю тающее в воздухе эхо его сердцебиения.
Ванная комната была одой шестидесятым — от сантехники цвета чахлого лютика с прозрачными акриловыми ручками кранов до сосновых панелей в елочку, которыми был обшит даже потолок, озаряемый тусклым светом встроенных светильников. Все стоки плотно забились комьями мыльных волос. Ванна была склизко-серая, а унитаз внутри покрыт бурой коркой. На подоконнике боролась за жизнь анемичная традесканция — ее листья тянул к земле толстый налет талька. На бачке унитаза лежала духовная пища разнообразных Маккью — «Журнал для ценителей резинок», «Бино» и древние выпуски «Философского ежеквартальника».
Однако — ни следа самого Фердинанда. Я заглянула в комнаты второго этажа, надеясь найти его распростертое спящее тело в свободной спальне, где я увидела его впервые. Но там не было никого — только Джанет, старая собачка миссис Макбет, спала на кровати. Она шумно храпела, до дребезга в грудной клетке, но проснулась, когда я села на кровать, и ткнулась сухим носом мне в ладонь. («Уси-пуси, она зе нась масенький клолисек», — загадочно выразилась миссис Макбет.)
Из прихожей донеслись голоса — я перегнулась через перила и мимолетно узрела Фердинанда. Бодрствующий, он казался дичее, и взгляд у него был голодный — словно он готов жрать сырое мясо и перекусывать хребты мелким зверушкам, если уж придется. К сожалению, он как раз покидал дом. Он чмокнул миссис Маккью в щеку и сказал:
— Пока, бабуля.
— Куда он идет, как ты думаешь? — спрашивает Нора.
— Не знаю.
Кто знает, куда уходят персонажи книг, когда они не нужны? Наверно, во что-нибудь вроде чистилища. В состояние, подобное смерти или сну. Может быть, он там вместе с желтым псом, который так легко соскользнул со страницы.
— А где они могут быть? — Нору явно заинтересовал этот вопрос. — В Сент-Эндрюсе, на пляже? Это было бы хорошо.
— Что-то вроде: «Желтый пес бежал впереди мужчины, который шел по пустому отрезку пляжа, подняв воротник от резкого ветра и глубоко засунув руки в карманы кожаной куртки…»?
— Сделай погоду получше.
— «Желтый пес резвился в волнах, а за ним по пляжу шел мужчина. Он ступал босыми ногами по песку, наслаждаясь его теплом, а лицом впитывал лучи летнего солнца». Ну как?
— Тебе нужен сюжет, — говорит Нора. — Видит бог, сюжет тебе не повредит. Пускай что-нибудь случится.
— Например?
— Самолет свалится с неба, женщина выйдет из воды, бомба взорвется.
— Я не такую книгу пишу.
— А ты напиши такую.
— Ну ладно, я пошла. — Филиппа выкопала свой велосипед из груды хлама, загромоздившего прихожую Маккью. — У меня семинар со второкурсниками: «Существует ли Бог?» Кому-нибудь со мной по пути? Может, до автовокзала?
Она с надеждой взглянула на миссис Маккью и миссис Макбет.
— Только не мне, — сказала миссис Маккью и врубила пылесос, предотвращая дальнейшую дискуссию.
— Я, пожалуй, слегка пройдусь по кухне, — сказала миссис Макбет и потянулась за бутылью «Аякса».
— Будьте осторожны с чтением, — посоветовала я, ретируясь по коридору, чтобы меня не затянуло в пылесос.
Филиппа медленно ехала по Перт-роуд, поставив одну ногу на педаль велосипеда, а другой отталкиваясь от тротуара. Мы — Мейзи, Люси Оззер и я — вприпрыжку поспешали за ней.
У подножия Башни клубилась толпа. Большинство собравшихся явно не понимали, зачем сюда пришли. Кто-то размахивал самодельным плакатом: «ПОКОНЧИТЬ С АМЕРИКАНСКИМ ИМПЕРИАЛИЗМОМ! НЕМЕДЛЕННО!» (Я подумала, что вряд ли подобная проблема входит в компетенцию университетского сената.)
Мы остановились попрощаться на другой стороне улицы, у входа в похоронное бюро.
— Если бы они с таким энтузиазмом изучали философию! — сказала Филиппа, рассеянно склоняясь, чтобы Мейзи могла поцеловать ее в щеку.
Мейзи и Люси направились в сторону школы на Парк-плейс, и мы проводили их взглядом.
— Они опаздывают, — с нежностью сказала Филиппа.
С задней стороны Башни, где поток студентов обычно то нарастал, то ослабевал, образовался затор из тел. Некоторые студенты пытались попасть в Башню — на семинары и лекции, — а другие старались им помешать. Я видела Шерон, которая размахивала плакатом: «СКАЖИ „НЕТ“ ФАШИЗМУ!»
Здоровенный регбист — Андреа как-то провела с ним бурную ночь — грудью проложил себе дорогу через узкий проход, соединяющий помещение студсовета с Башней. Среди толкучки и воплей «Штрейкбрехер!» он пробился в Башню и, как Моисей, разверзший воды Чермного моря, открыл дорогу другим.
— Ну что ж, до свидания, — сказала Филиппа, ободряюще хлопнув меня по спине (я едва удержалась на ногах).
Она взобралась на велосипед, опасно повиляла по Смоллзову проулку и скрылась.
Я скорей побежала по открывшемуся проходу, пока волны Чермного моря не сомкнулись снова.
— Спасибо, — кинула я на ходу футболисту как раз в тот момент, когда Шерон с боевым кличем племени сиу прыгнула ему на спину с разбегу и принялась отгрызать ему ухо.
— Единственный способ, которым женщина может завоевать уважение или хотя бы привлечь внимание героя мужского пола, — обладание полнейшей, детской невинностью… — Мэгги Маккензи расхаживала взад-вперед по площадке для лектора, словно зверь в клетке зоопарка; ее волосы уже зажили своей жизнью, — регрессия, которая в случае Клариссы, например, принимает крайнюю форму смерти…
— О чем это она? — шепнула мне Андреа.
Я пожала плечами. Я была уверена (и, видимо, ошибалась), что Мэгги Маккензи будет рассказывать про «Мидлмарч», иначе я бы и не пошла на эту лекцию.
— Я думала, она будет рассказывать про «Мидлмарч», — прошипела Андреа.
— Может, она о нем и говорит, просто мы не поняли.
Андреа сегодня выглядела очень чопорно в фантазийном наряде пастушки от Лоры Эшли — такому платьицу позавидовала бы и Мария-Антуанетта. Кто бы подумал, что лишь несколько часов назад она содрогалась в пароксизмах похоти («Опять?!» — воскликнул изумленный Боб, когда мы пытались заснуть среди своих не обременяемых страстью фиолетовых простыней).
— Почему смерть — это регрессия? — шепнул мне Кевин в другое ухо. — Я не понимаю.
Я была, как колбаса, зажата в сэндвиче «Кевин-Андреа» на последнем ряду аудитории, построенной в виде амфитеатра. В этом ряду обычно отсыпались разнообразные бездельники.
— Не знаю.
Я полезла в карман за носовым платком. Я определенно скоро свалюсь с гриппом, если не с чем похуже. Но вместо носового платка я опять нашла скомканную бумажку — лишь поломав голову, я поняла, что это очередная блудная страница из «Расширения призмы Дж.». Как они ко мне попадают? Может, их кто-нибудь подсовывает? А может, они липкие, как бумага от мух.
Из текста я поняла, что Дж. (как обычно, страдающий паранойей) сцепился с неким мифическим зверем (похоже, нередкий случай).
«Сопение, сопение, бесстыдно раздутые ноздри твари, тяжеловесного самца — зверь его воображения, воплотившийся в мышцах и жилах, в изгибе хребта, чешуйчатый, как змей греха, воплощающий извечную тягу к плоти в мощных ударах…»
Я предположила, что мифический сопящий зверь — аллегория или метафора, но кто знает… Может быть, он реален в том смысле, в каком реален любой литературный текст — ведь любой текст реален, поскольку он существует; нельзя ведь существовать, не будучи реальным. И даже если он существует лишь в форме слов, сами слова должны существовать, иначе мы не могли бы их использовать, и даже Витгенштейн…
— Мисс Эндрюс! — Мэгги Маккензи поднималась по лестнице между рядами столов, высматривая студентов, которые ведут себя неподобающим образом. — Не погружайтесь в мечты, для вас это непозволительная роскошь.
В аудиторию бочком втиснулась Терри. В черных митенках и распадающейся тафтяной мантильке, она выглядела так, словно ее недавно эксгумировали. Судя по лицу, ей не удалось вчера спасти козленка. Мэгги Маккензи приказала ей сесть на первый ряд:
— Я позабочусь о том, чтобы вы не заснули.
Очевидно, она не подозревала, что Терри умеет спать с открытыми глазами. Оливия, которая на всех лекциях сидела в первом ряду, одолжила Терри бумагу и ручку (которыми та не воспользовалась) и снова принялась старательно конспектировать.
— Ролан Барт, — продолжила Мэгги Маккензи, — говорит, что…
— Опять он, — вздохнула Андреа.
Слабый крик донесся из глубины студенчества, знаменуя присутствие Протея. Кара сидела на другом конце амфитеатра, на безопасном расстоянии. Сегодня на ней был джемпер в радужную полоску, — похоже, его вязала горилла. Для другой гориллы.
— …утверждает, что классический нарратив основан на Эдиповой драме с мужчиной в главной роли…