— Мы должны его найти! Найти Малыша!
— Значит, он не умер? — осторожно осведомилась я.
Марта в ужасе взглянула на меня:
— Почему ты об этом спрашиваешь?
— Как выглядит Малыш? — Я поспешно перевела тему. — Вдруг я его видела?
— Он очень красив, — сказал Джей.
— У него прекрасные голубые глаза, — добавила Марта, чуть успокоившись и деликатно сморкаясь в бумажный носовой платок.
— Нет, не совсем так. Зеленые, — мягко поправил ее Джей.
— Чепуха, они вовсе не зеленые. Разве что с зеленым оттенком, — уступила Марта. — Возможно, точнее будет сказать — аквамариновые. Я согласна на аквамариновые.
Но Джей не соглашался.
— Не совсем аквамариновые, — хмурясь, произнес он. — Может быть, лазурные.
— Бирюзовые, — предложила Марта, словно игрок в бридж, который делает последнюю, совершенно ни с чем не сообразную ставку.
— Бирюзовые? — задумчиво повторил Джей. — Может быть, сизо-зеленые?
Кем бы ни был Малыш, он явно мог обратиться в прах, пока Джей и Марта решают, какого цвета у него глаза.
— Давайте скажем просто «сине-зеленые»? — участливо предложила я.
— Зеленовато-синие. — Джей Сьюэлл явно не собирался отступать дальше.
В дверях показалась голова профессора Кузенса.
— Я слышал шум. Могу ли быть чем-то полезен?
Он заметил меня, улыбнулся и сказал:
— Я бы вас представил, да не припомню вашего имени. — И со смехом обратился к Джею: — Я и своего имени не припомню, а ее — тем более.
— Кузенс, — серьезно сказал Джей, — вы профессор Кузенс.
— Я пошутил, — сказал профессор Кузенс чуточку пристыженно.
— Они потеряли Малыша, — объяснила я. — Он был им как родной сын. У него синевато-зеленые… зеленовато-синие глаза.
— И роскошная шуба, — добавила Марта.
— Фирмы «Кромби»? У меня однажды была такая. Совершенно роскошная, — с нежностью сказал профессор.
Но Марта не слышала — она погрузилась в лирические воспоминания.
— Цвета расплавленного шоколада. Мы даже собирались назвать его Херши, — печально добавила она.
— Правда? — вежливо откликнулся профессор Кузенс.
— Это мы так шутили, — серьезно произнес Джей.
— Вы можете навести справки в Армии спасения. Я слышал, они умеют отыскивать пропавших людей, — предложил профессор.
Джей и Марта уставились на него.
— Малыш — собака! [или «сабаака»] — осторожно объяснил Джей.
— Чистопородная веймарская легавая, — добавила Марта.
— Веймарская, — повторил профессор. — Это как Веймарская республика?
— Мне нужно писать реферат, — сказала я, бочком просачиваясь в дверь.
— Смотри в оба! Может, Малыш тебе в глаза бросится! — крикнул Джей мне в спину.
Закрывая за собой дверь, я слышала, как профессор Кузенс бормочет:
— Боже, как это было бы ужасно…
Кружным путем
Наконец я сбежала с кафедры английского языка в холодный, скудный дневной свет реального мира. Только дойдя до паба «Гровенор» на Перт-роуд, я осознала, что по мостовой, следуя за мной, медленно едет машина. Я остановилась — знакомая ржавая колымага притормозила рядом, и открылась пассажирская дверь.
— Хочешь съездить проветриться? — спросил Чик.
Я колебалась: у «кортины» был такой вид, словно она разлагается на ходу. Чик, кажется, тоже претерпел некоторый упадок с тех пор, как я видела его в последний раз.
— Давай залезай, — сказал он тоном, который, видимо, считал весьма убедительным.
Когда я села к нему в машину впервые, это было глупостью; во второй раз у меня не было выхода, но в третий раз это будет чистым безумием.
— Мне надо писать реферат, — сказала я, забираясь в холодную вонючую машину. — Джордж Элиот.
— Это еще кто такой? — осведомился Чик, отчаливая от тротуара под мерзкий скрежет шестеренок в коробке передач.
— Это она.
— Правда? Я знал женщину по имени Сидней, она работала кочегаром на пароходах компании «Уайт стар». Веришь, нет?
На приборной доске стоял подносик с жирной рыбой и жареной картошкой.
— Картошечки? — предложил Чик, беря с подноса что-то вялое и холодное. — Ну а я не откажусь, — сказал он, когда я жестом отказалась. Он ел картошку, не переставая управлять машиной. — Как там профессор? Хороший он мужик. А американочка?
— Терри.
— Это мужское имя, — сказал Чик.
— Она не мужчина.
Чик доел жареную картошку из бумажного кулька, вышвырнул бумажку в окно и вытер руки о колени. Мы колесили по Данди — вроде бы куда глаза глядят: нас заносило то в Хокхилл, то в Хиллтаун, потом обратно в Синдеринс и опять в Хокхилл. Чик заехал в газетную лавочку, в две разные букмекерские конторы, потом остановился у телефонной будки и вышел позвонить, потом навестил магазин ликеро-водочных изделий, потом медленно (с неизвестной мне целью) проехал мимо здания шерифского суда и сделал небольшой круг в порту. Из одной букмекерской лавочки как раз выходил Ватсон Грант.
— Смотрите! — воскликнула я, пихая Чика локтем под ребра — он очень внимательно читал «Спортивную жизнь» и при этом, как ни странно, продолжал вести машину. — Там Грант Ватсон.
— Кто?
— Ватсон Грант, вы на него работаете, помните? Вы следите за его женой.
— Уже не слежу. Он не заплатил по счету. Мистер Средний Класс, блин, университетский преподаватель, — сказал Чик с некоторым отвращением. — Игроман несчастный.
— Не может быть!
— Еще как может.
— Наверно, его жена потому и завела любовника? — Я вспомнила скорбное лицо Эйлин Грант.
— Ставлю последний доллар, что она от него уйдет, — сказал Чик. — Вот тогда он и вправду влипнет.
— Почему?
— Страховой полис на его тещу.
— Миссис Макбет?
— Ты ее знаешь? — подозрительно спросил Чик.
— Значит, у Гранта Ватсона оформлена страховка на миссис Макбет?
— Нет, не у него, у его жены, как ее там?
— Эйлин.
— У Эйлин; у нее страховка на мать, но когда она уйдет от мужа, то и полис уйдет вместе с ней.
— Так, я, кажется, поняла. Если миссис Макбет умрет сейчас, точнее, если Эйлин Грант умрет сейчас, Ватсон Грант получит деньги. Но если Эйлин с ним разведется, он не получит никаких денег, когда умрет миссис Макбет, правильно?
— Мне нравится, как ты все разложила по полочкам, — говорит Нора. — Старайся почаще так делать.
— Да, но если все разложить по полочкам… — начал Чик, но был вынужден прерваться, так как уронил себе на колени горящую сигарету и едва увернулся от фонарного столба, который «торчал у него на дороге».
Что бы ни делал Чик, казалось, что он задумал недоброе — хотя бо́льшая часть его поступков наверняка объяснялась самыми невинными причинами. Он остановился отлить в общественном туалете на Замковой улице. Он заглянул в «Уоллес» за классическим местным вариантом ужина навынос — форфарским мясным пирогом и «щолукодобаы» (последнее на местном языке означало «еще один с луком добавьте, будьте так добры»). Я от пирогов отказалась. Проехав насквозь автовокзал на Морской — к большому негодованию шофера, пытающегося развернуть огромный рейсовый «Блюберд», идущий в Перт, — мы притормозили у ворот старшей школы, откуда как раз валила толпа учеников.
От толпы отделилась высокая хорошенькая девушка и подошла к нашей машине. У девушки были коротко стриженные темные волосы, и вся она была такая чистенькая и аккуратная в серой школьной форме, что мне захотелось в наказание переписать тысячу раз: «По одежке встречают». В руках у нее был огромный портфель, а на рукаве блейзера — желтые нашивки старосты.
Когда она подошла, Чик опустил стекло в машине. Не крикнуть ли, предостерегая девушку? Мне еще сильней захотелось это сделать, когда он достал пачку мятных таблеток и предложил ей. Чик как две капли воды походил на персонажа воспитательных фильмов, убеждающих детей не брать конфеты у незнакомцев. Девушка взяла мятную таблетку, наклонилась, чмокнула Чика в щеку, сказала: «Спасибо, папа», слегка махнула рукой и пошла своей дорогой.
Я была поражена:
— Это что… сраная соплячка?
— Одна из, — резковато сказал он, трогаясь с места в скрежете шестеренок. Он догнал девушку и крикнул: — Ты, наверно, хочешь, чтобы я тебя подвез?
— Нет, спасибо, — сказала она.
— Вот и хорошо, потому что я не такси, блин!
Девушка засмеялась.
— У вас, должно быть, очень слабые гены, — сказала я Чику.
Следующим пунктом нашего назначения оказалось бюро ритуальных услуг в Стобсуэлле. Мы перешли в уже знакомый мне режим наружного наблюдения. Иными словами, Чик потушил сигарету, сложил газету и закрыл глаза.
— Хотите, чтобы я посторожила?
— Да, шумни, если что-нибудь резанет глаз, — ответил он.
Я почувствовала, как отсутствующего и невидимого профессора Кузенса слегка передернуло от ужаса. Всего через несколько секунд Чик захрапел.
Когда он проснулся, я отрапортовала, что из здания никто не выходил, никто туда не входил и ничто не резануло мне глаз.
— Ясно, тогда надо зайти посмотреть, — сказал Чик, выгружаясь из машины.
Я пошла за ним в бюро ритуальных услуг, где нас приветствовал деловитый распорядитель. Как жаль, что Терри с нами не было — этот визит ее просто осчастливил бы. Я думаю, работа в похоронном бюро ей идеально подойдет. Впрочем, здешняя пресная обстановка ее разочаровала бы — внутри бюро больше походило на вестибюль конторы по продаже сантехники, напоенный ароматом освежителя воздуха.
— Мы пришли на последнее прощание, — сказал Чик распорядителю.
Оказалось, что в бюро ритуальных услуг нашли временный приют сразу несколько усопших, а Чик не знал, кого именно собрался повидать.
— Ну это… из «Якорной стоянки», — попробовал он.
Распорядитель был вежлив, но бдителен. Лишь когда Чик помахал недействительным удостоверением полицейского, нас наконец пропустили к нужному трупу.
— Смотрите, чтобы это не оказался кто-нибудь, кого я знаю, — предупредила я Чика. Я никогда не видела трупов, никто из моих знакомых не умирал…