, и ее соски прыгали у меня перед глазами. Ее голос то грохотал, то уплывал куда-то, словно мы были под водой. В конце концов ей надоело говорить со мной, не получая ответа, и она принялась болтать с Роджером — так фамильярно, что их определенно роднил не только интерес к марксизму или совместно прочитанный Кернкросс.
Я решила пересечь зал и добраться до Боба, хотя вряд ли он мог чем-то помочь в моем состоянии. Однажды я потеряла сознание в баре «Лэдиуэлл» в обществе Боба, и он, не зная, что делать, попросту лег на пол рядом со мной. В результате нас обоих оттуда вышвырнули. Я посмотрела в тот конец зала — Боб был уже без кальяна, зато со специалисткой по «Финнегану»: она распростерлась у него на коленях в неожиданном гедонистическом самозабвении.
Я встала, и зал немедленно распался на тысячи маленьких точек, словно я шагнула в картину пуантилиста. Не могу поклясться, но мне показалось, что в дальнем конце зала мелькнул силуэт неуловимого желтого пса. Интересно, что это — галлюцинация или мираж? И не являются ли поиски желтого пса теперь моей задачей, раз Терри сбежала в загадочное место, которое кончается на «о»? А может, желтый пес, как Лэсси, теперь пытается указать мне дорогу к Каре?
Я героически прокладывала себе путь по выжженной земле бального зала, где теперь танцевали под Сантану. Но, прибыв на тот конец, не обнаружила никаких признаков ни Боба, ни желтого пса. В зале было очень жарко и душно, и огромная толпа бесцельно перемешивалась, увеличенная и искаженная в тусклом свете свечей зеркалами и моим собственным искаженным ви́дением. Давление у меня все падало, и вокруг смыкалась чернота. Я знала, что если не выберусь из зала, то упаду в обморок — а привлекать внимание упоротых медиков из «Форреса» мне было совершенно ни к чему.
Наконец я пробилась к выходу из зала, проскочив мимо Давины…
— Вот, — говорю я Норе. — Ты должна мне фунт.
…и попала, похоже, в бывшую бильярдную, где воздух был чуть посвежей. Здесь, однако, никто не размахивал киями, а зеленое сукно стола было занято явно бесчувственным телом Гильберта — он лежал на электрической железной дороге, к большому недовольству тех, кто хотел в нее поиграть. Вокруг прямо на полу сидели кучки людей — мужского пола, без единого исключения — и играли в «Риск», «Дипломатию», маджонг и, конечно, го. Го…споди, как скучно. Скука, висящая в этом помещении, вполне могла превратить в камень живого человека, и я поскорее сбежала, задержавшись лишь для того, чтобы перевернуть лежащего навзничь Гильберта на бок, как учит техника первой помощи.
Я толкнула дверь на другом конце бильярдной — она открылась в небольшую комнату, где было совершенно темно, если не считать света от телевизора, в котором показывали «Папину армию». В дверях я столкнулась с Шугом, который обнял меня со словами: «Что, решила гульнуть, красава? Ну что, ты и я… того? А?» Он был очень пьян, и мне пришлось отпихнуть его и напомнить, что он «Бобов кореш» и потому не имеет морального права меня трахнуть. А где же сам Боб? Шуг зашуганно вздрогнул (рано или поздно это должно было случиться) и сказал: «Нинаю».
Я упрямо шла дальше. Поднявшись по небольшой лестнице для слуг в загадочные верхние области дома, я попала в холодную спальню, где зря старался керосиновый обогреватель. На холодном махровом покрывале двойной кровати лежали дочка Джилл с непроизносимым именем, еще два спящих ребенка неопределенных лет и — к моему огромному облегчению — Протей.
— Добро пожаловать в детскую, — сказала Кара и раскурила косяк.
— Так ты его, значит, нашла? — Я вгляделась в мирное спящее личико Протея.
— Тебе нехорошо? — спросила Кара. — Ты что-то бледная.
— Я и чувствую себя бледно.
Кара потянулась ко мне, схватила меня за запястье и деловито посчитала пульс.
— Я прошла курсы скорой помощи Святого Андрея, — сказала она, но тут же отпустила мою руку и сказала равнодушно: — Ты умерла.
— Хочешь остаться тут и посидеть с детьми? — спросила Джилл.
Мертвая бебиситтерша. Хороший вышел бы заголовок для чего-нибудь. Несмотря на окутавшую мозг пелену, я постаралась его запомнить, чтобы потом сказать Робину.
Я пошла дальше, спустилась по другой небольшой лестнице и стала заглядывать в другие комнаты — я сама не знала, ищу ли что-то. Возможно, я, как профессор Кузенс, должна была узнать искомое, когда найду его. В маленькой задней комнате обнаружился одинокий юноша с бульбулятором, окутанный невыносимым запахом горящей сальвии. Я сбежала от запаха и попала в другую комнату с телевизором — на сей раз это был портативный «Филипс», стоящий прямо посреди комнаты на полу. На экране бомбили какую-то страну, но зрителей не было, и я подумала, что мой долг — остаться и посмотреть несколько минут, но тут меня обуял страшный голод, и я решила попробовать найти дорогу обратно на кухню.
Вместо этого я попала, кажется, в какое-то совершенно отдельное крыло «Форреса». Этот дом явно проектировал Борхес, а строил Эшер[66]. Я понятия не имела, куда выходят окна — на север, юг, запад или восток, и даже — на каком я этаже. Я осторожно заглянула в комнату, которая когда-то, вероятно, была большой верхней гостиной, а сейчас представляла собой фантастическое зрелище разврата, достойное кисти Босха, — при свете нескольких чадящих свечей на полу хаотически-самозабвенно извивались обнаженные тела.
— Не мешайте, пожалуйста! — сказал бестелесный голос. — Здесь идут серьезные занятия по массажу!
Я поспешила скрыться; впрочем, я не осталась бы здесь ни за какие коврижки. Следом я оказалась в ванной, ледяном дворце, где сохранилась вся оригинальная обстановка и оборудование — хитросплетения медных труб и разрисованный цветами кафель, который выглядел бы уместней в баре «Спидуэлл»[67]. Древняя ванна, подобная вычурному катафалку, с выщербленной и потрескавшейся эмалью, стояла посреди помещения. Воды в ней не было, зато был юноша — полностью одетый и притом в цилиндре. На краю ванны сидел другой юноша, в парадном пиджаке из шотландки с узором «черная стража». Он держал в руках альбом «Сержант Пеппер» и объяснял лежащему в ванне, как плохо себя чувствует. Их разговор был словно позаимствован из пьесы Робина:
— Понимаешь, старик, по правде, хреново. Типа ну какой смысл в этом во всем?
Юноша в ванне сочувственно кивал:
— Да-да. Смысл жизни. Счаст-Лифф ли ты и все такое.
Перед омерзительно грязным унитазом стояла на коленях, словно молясь, девушка. Она тихо стонала. Это была первокурсница, которую я недавно видела в объятиях Роджера Оззера. Она легла на пол, прижавшись лбом к холодному грязному кафелю. Я перевернула ее на бок, как учит техника первой помощи (может, я больше ни на что и не гожусь в этой жизни) и велела парню с «Сержантом Пеппером» приглядывать за ней, но сомневаюсь, что он меня послушался.
Мне нужно было глотнуть свежего воздуха. По чистой случайности я наткнулась на главную лестницу дома — огромный деревянный полет фантазии, подделку под яковианский стиль, с резными чертополохами[68], грифонами и странными геральдическими знаками. Высокие флероны столбиков в самом низу были исполнены в форме атакующих виверн, готовых наброситься на утратившего бдительность случайного гостя. Я опасливо проскочила мимо них и оказалась в квадратном холле, таком большом, что его снабдили собственным камином — черным, чугунным, литым, в форме створки раковины. У решетки было мягкое сиденье из красного бархата — я села туда, сторожко поглядывая на Кевина, который, устроившись тут же, пил «айрн-брю» из большой бутылки.
— Вечеринки — ужасная гадость, — уныло сказал он.
— Кевин, мне по правде очень плохо. По-моему, мне нужен врач.
— В Эдраконии врачи — одновременно и алхимики. Они превращают низкие металлы в золото и так далее. Конечно, с тех пор как Сумрак накрыл всю землю, появились новые странные болезни. Например, истончение.
— Истончение?
— Да. По названию понятно.
Может, это и случилось с Безымянным Юношей — он истончился до невидимости. И это же теперь происходит со мной. Я обрадовалась, когда к нам присоединился Гильберт — у него был удивительно свежий вид для человека, что лишь недавно лежал без сознания.
— Отлично отвисаем, а? — бодро сказал он.
— Или падучая болезнь, — упорно продолжал Кевин.
— Ты не видал желтого пса? — спросила я у Гильберта, не обращая внимания на Кевина.
— Желтого пса? — повторил Гильберт. — Я и не знал, что бывают желтые собаки. Нет, к сожалению.
Я протолкалась наружу. На газоне за домом развели костер, и он полыхал вовсю. Воздух звенел от мороза, и искры взлетали крохотными иголочками света в ночное небо, кишащее звездами. Люди тащили из дома старую мебель, чтобы поддерживать огонь. Я увидела, как пламя в облаке пыли с ревом взлетело вверх по занавеске бального зала. Другие люди плясали вокруг костра, словно члены ковена лунатиков. Среди них была Андреа. Она заметила меня и подтанцевала поближе.
— Это как планетарий, — сказала Андреа, любуясь на звезды и небеса; рот у нее был открыт от изумления. — Вроде… планетария под открытым небом!
Я сказала ей, что Шуг в доме наверху, и она стремительно утанцевала прочь. Я вдруг озябла, и меня стало тошнить. Я искала глазами Кевина или Гильберта, но их не было видно. Внезапно передо мной воздвиглась грозная фигура — кошмарный Арчи в брюках клеш, слишком молодежных для него. К тому же они явно были ему малы и жали.
— Ты, — произнес он. Было очевидно, что он сильно пьян.
— Я, — подтвердила я.
— Ты не видала Херр-урга? — спросил Арчи, неуверенно обшаривая глазами сад. (Хорошо, что профессор Кузенс этого не видел.)
— Кого?
— Доктора Херра, — раздраженно повторил Арчи, — он…
Но ужасный взрыв заглушил все его дальнейшие слова.
— Это что, развязка?
— Нет.
Я решила, что «Форрес» взорвался от бомбы или утечки газа, но тут к нам подбежал юноша в цилиндре, которого я только что видела в ванне, и, переводя дух, сказал, словно это все объясняло: