— Значит, ты, семнадцатилетняя школьница, только что убившая свою сестру (которая на самом деле приходилась тебе матерью), кормила грудью чужого ребенка на пустынной дороге в горной Шотландии среди ночи.
Интересно, можно ли найти слова, которые адекватно описывают эту ситуацию. Те, которые приходят в голову, — абсурд, сюрреализм, гротеск — как-то недостаточны.
— Потом я доехала до станции, подождала на платформе среди фляг с молоком и села на первый поезд, идущий через границу. Мы добрались до Лондона и там, безымянные, затерялись в толпе. Фамилию Эндрюс я увидела на вывеске лавки мясника и решила, что она достаточно неприметна… Остальное ты знаешь.
Я следила за развитием дела по газетам. Конечно, я не могла прийти в полицию и заявить о своей невиновности в двух убийствах, притом что была виновна в третьем, — тогда убийц еще вешали. И я ушла в бега.
А теперь, после стольких лет, Эффи объявилась живая. Конечно, это ничего не меняет: я хотела убить свою мать, а намерения — это главное. Еще кусочек «баттенберга», мистер Петри? — Она держится величественно, как герцогиня.
— Зови меня Чик, — говорит Чик, — и да, ее звали Мойра, и да, она меня бросила.
— Вот стерва! — бодро говорит Нора, и Чик отзывается:
— Как ты догадалась?
Я знаю, что случилось с Эффи, потому что она мне рассказала — прямо перед тем, как я свалилась в воду в доке Виктории. Тогда я не понимала, что она мне говорит, но теперь понимаю.
Чуть дальше по берегу какой-то человек увидел тело Эффи в воде. Он поставил машину у реки, собираясь прикрепить шланг к выхлопной трубе, вывести его в салон машины и распрощаться с этим светом. Коммивояжер из Питерборо, он торговал дамской обувью и ненавидел свою жену, но не мог с ней развестись, поскольку у них было трое детей и большая задолженность банку. Этот человек был труслив и решил, что покончить с собой — проще, чем вынести гнев жены. Впрочем, куря последнюю в жизни сигарету и любуясь ночным пейзажем шотландских гор, он не чувствовал себя трусом — наоборот, гордился своей смелостью и тем, что решился на такой поступок. В этот момент — словно нарочно для того, чтобы он мог побыть героем, — он увидел нечто плывущее вниз по реке и с немалыми трудностями, замочив брюки, умудрился вытянуть спасенную наяду — Эффи — на берег. Оказавшись на суше, она, все еще живая (и соблазнительно обнаженная), как истинное водяное дитя, выкашляла много речной воды, немного водорослей и пару мелких рыбешек…
— Правда?
— Нет. Так она вернулась к жизни. И он уехал вместе с ней… и тэдэ и тэпэ…
— «И тэдэ и тэпэ»?
— Для них обоих это было знаком свыше. Они могли начать с чистого листа. Родиться заново. Они вместе уехали в Родезию и основали там бизнес, который оказался весьма успешным. Год назад этот человек умер, а она вернулась назад, чтобы подвести итоги. Искупить грехи, если хотите. И ведь она спасла меня — и, может быть, в общем замысле мироздания вычеркнула то, что в самом начале хотела меня утопить.
— Сомневаюсь.
— И еще она искала тебя. Может быть, хотела попросить прощения.
— Так где она сейчас?
— Она ведь должна была встретиться с Лахланом? — говорю я. — А кстати, что случилось с ним?
— Умер, — говорит Чик. — Несколько недель назад.
— Надеюсь, его смерть была долгой и мучительной. — Нора берет у Чика еще одну сигарету.
— Да, кажется, именно так. Я работал на него, — объясняет он мне.
— Похоже, в этой части рассказа собраны все объяснения и развязки?
— Да.
— Лахлан нанял меня, чтобы я нашел его дочь. То есть тебя, — обращается он к Норе на случай, если она об этом забыла (что маловероятно). — И ребенка. — Он странно смотрит на меня. — Может быть, его заела совесть, но я думаю, он просто хотел, чтобы деньги остались в семье. Других наследников не было, только ты и малая. По чистой случайности он выбрал в телефонном справочнике именно меня.
— Случайностей не бывает, — говорит моя крестная-водная не-мать, опрокидывая в себя остатки чая и разглядывая чаинки на дне чашки.
— Так вы все-таки следили за мной?
— Может быть, — отвечает он с едва заметной виноватой ноткой в голосе.
На всем протяжении этого рассказа мы бродили точно в странном лабиринте, но — о счастье![74] — уже подбираемся к обетованному концу. Мы разобрались с Эффи и Лахланом; о них можно написать отдельную книгу, но в этой для них уже больше нет места.
— Так, — говорит Чик, — осталась последняя мелочь.
Он достает из кармана кусок газеты «Курьер». На нем обведена заметка с подзаголовком «Таинственная женщина», и Чик принимается ее читать в весьма оригинальной манере:
— «…некий Уильям Скримджор… не родственник ни знаменитому стороннику сухого закона Недди Скримджору, ни великому Александру Скримджору, которого водили в бой… Уоллес за собой… и атата, и атата… пожилой джентльмен, некогда служивший в знаменитой „Черной страже“ четвертого батальона… битва при Лос-ан-Гоэле… стерты в порошок, и атата, и атата… снимающий квартиру… Лужайки Магдалинина Двора… плохо спал… коротая… ранние утренние часы… Тей в бинокль… погода в то утро… сыро и туманно, и атата, и атата… утренний поезд из Эдинбурга должен был пройти по мосту через семь минут… знал наизусть расписание… поднес бинокль к глазам… поразило необычайное и неожиданное зрелище — по железнодорожному мосту шла женщина… в чем-то вроде красного пальто… уже приближалась к Файфу… дотянулась до верхней балки… залезла на ограждение… как птица на жердочке… встала… на край… описала великолепную дугу, вошла в воду, и атата, и атата, и исчезла из виду. Эдинбургский поезд засвистел и показался из тумана… по расписанию, как заметил мистер Скримджор… активные поиски на дне Тея… тело не найдено… никто не сообщал о пропаже знакомой, родственницы или возлюбленной, и дело было закрыто, и атата, и атата. Конец».
Когда мы все переварили эту весьма странно приготовленную историю, Чик добавляет:
— Самое интересное — то, что «загадочная женщина» нырнула с моста за день до того, как ты свалилась в реку.
— О, только не надо историй о привидениях. — Нора вздрагивает. — Дело в том, что я терпеть не могу историй о привидениях[75].
— У нас остался последний пробел, — говорит Нора. — И наш детектив — именно тот человек, который сможет его закрыть.
— Я?
— Да, Чик, — говорит Нора. — А для этого и тебе придется рассказать свою историю.
— Как это? — Чик явно встревожен. — Я же уже рассказал. Я обнаружил тела. Старик умер от… и так далее.
— Я все знаю, — мягко говорит Нора. — Абсолютно все.
Он вздыхает — словно человек, которого загнали в тупик и приставили нож к горлу.
— Ну, я как-то к такому не привык. — Он сверлит взглядом свои ботинки.
— Вы просто начните с начала, — вспоминаю я инструкцию миссис Маккью (впрочем, у меня такое ощущение, что она ее откуда-то позаимствовала). — И продолжайте, пока не дойдете до конца.
— Хм…
— Начни с погоды, я больше всего люблю начинать с нее.
— Погоды стояли странные, — говорит Чик. — Теплынь и дождь, как будто муссоны какие-то. Грозы. Странные животные, которым нечего было делать в этих местах. На холмах вокруг долины видели пуму. Пришлось вызывать смотрителя зоопарка из Эдинбурга, блин.
— О, а я про это и забыла, — говорит Нора. — Охотники все пытались ее выследить — они говорили, что для охоты на кошек нет запретного сезона.
— И рыба, — продолжает Чик. — Один удильщик клялся, что поймал на крючок «морского ангела». Другой утверждал, что ему в сети попалась русалка. Люди все посказились от этой погоды[76]. И еще эти чертовы осы, они были повсюду, лезли людям в волосы, в постель, в тапки, в жестянки для печенья. Помнишь ту женщину в Кемби? Она вешала белье, ее укусила оса, и она упала замертво. А была пора варить варенье, и все женщины посказились, и все осы посказились. Все посказились… Малиновое, — неожиданно мечтательно-задумчиво произносит он. — Малиновое было слаще всего.
Кто бы подумал, что Чик — специалист по варенью?
— Она варила его целыми тазами, — продолжает он, — вечно стояла и мешала у плиты. Я как-то зашел поутру — предупредить ее про шайку джорди, которые делали налеты через границу, воровали из домов всякое[77]. В тех местах никто не запирал двери. У нее на кухне было как в турецкой бане. Она дала мне пирога с бараниной, зеленой фасоли, остатки рисового пудинга, чашку чаю.
(Путь к сердцу Чика явно проходит по традиционным маршрутам.)
— А дальше — одно за другое. — Чик пожимает плечами. — Ей было одиноко, мне было одиноко. У нее никогда не было мужчины — непаханая борозда…
— Прелестно.
— Она была замужем за этим высохшим калекой. Такая хорошая женщина. Она первым делом сказала, что Бог меня любит. Но, думаю, под конец она поняла, что это не так. В пылу мы опрокинули пару банок варенья. Оно было повсюду. Осы бились в окна…
До меня доходит — очень-очень медленно.
— О господи, — говорю я Чику. — Вы мой отец?
Так я обретаю свое наследие, свою кровь. Моей матерью была моя мать. Моим отцом — мой отец.
В последний день зимы — то есть назавтра — мы спускаемся к берегу. Нора вытаскивает из кармана бриллианты — совершенно бесполезные — и швыряет в серый океан. Они со знойным шипением исчезают в воде.
— Скаженная, — говорит Чик, и я не могу не согласиться.
— Вот, — говорит Нора. — И делу конец.
— Ты обещала безумных женщин, запертых на чердаке.
— Одну безумную женщину. Я обещала только одну, и для нее не хватило места.
Я полагаю, что Эффи вполне сойдет за обещанную безумную женщину.
— Угу, — говорит Чик. — Она была совсем скаженная.
— Я могу добавить чердак, раз уж ты настаиваешь. — Разделавшись с рассказом, Нора явно пришла в хорошее настроение.