С драккара тоже летели стрелы и копья. Метательный топор вонзился в щит Ольбарда. Князь выдернул его и отправил обратно. Снова проревел рог – Диармайд знал свое дело. Гребцы налегли на весла, и «Змиулан» рванулся вперед. Урмане, проскочив мимо, подставили борт, и теперь русы воспользовались этим. Несколько мощных гребков, и гребцы втянули весла внутрь. Ирландец снова переложил кормило, и корабли с грохотом столкнулись. Зубастый череп древней твари, закрепленный на носу «Змиулана», навис над бортом драккара. Викинги не успели убрать все весла, и те, ломаясь, калечили воинов. Борта кораблей проскрежетали друг о друга, крючья взлетели и впились, намертво связывая их, и почти две сотни человек с яростным воплем сшиблись в смертельной битве.
Вначале бой шел на равных. Солнце вставало, разгоняя туман. Клинки взлетали и падали, с треском раскалывались щиты. Неистовый грохот и звон битвы, вой умирающих и рык сражающихся бойцов далеко летели над тихой водой. Шум боя всполошил птиц в скалах фиорда, и они, крича, как проклятые богами души клятвопреступников, поднялись в воздух.
Перекошенные палубы кораблей заливала кровь. Ее терпкий запах пьянил сражавшихся не хуже вина. Оставшиеся в живых ульфхеднары волками выли в самой гуще схватки. Оба получили уже по десятку ран, в щеке одного из них торчал обломок стрелы, но это, казалось, никак не сказывалось на их боеспособности.
Хряск, лязг, топот ног. В щит с гулом ударяет копье. Вскользь! Ольбард рубит сплеча. Противник дико воет – меч руса рассек ему бедро, но викинг продолжает бой. Его топор взблескивает у самых глаз. Князь прыгает вперед. Удар щитом! Викинг опрокидывается навзничь. Лезвие меча пронзает его шею… Храбр рубится на топорах с рыжеволосым гигантом в чешуйчатой броне. Оскальзывается в крови… Диармайд прыгает через него, бьет ногами в щит рыжего. Отбрасывает. Храбр успевает подняться…
Вот один из ульфов, сразив кого-то из русов, сталкивается с Эйриком Златой Шлем. Эйрик из данов, он уже сражался с оборотнями… У Ольбарда на пути возникает викинг в богатых доспехах. Его борода заплетена в три косы. Золоченые доспехи заляпаны кровью. Вождь! Ольбард принимает на окованный железом край щита первый удар… Хрип, звон. Под ноги катится чье-то тело… Кажется, прошло уже много часов, но солнце еще невысоко. Враги продолжают напирать…
Справа налетает еще один противник, вождь викингов усиливает натиск. Ольбард шагает влево, ставя врагов в линию. Стрела свистит над ухом. Клинок вождя задевает ногу… Рус усмехается в третий раз… Ревет рог. Эйрик вонзает свою секиру в череп ульфхеднара. Нечеловеческий вой… Рог ревет снова. Это «Пардус»!
Вторая лодья, появившись, словно из солнечных лучей, заходит драккару с другого борта. Снова взлетают крючья. Дружина с криками прыгает через борта на палубу вражеского корабля. Викинги окружены…
Через несколько часов лодьи русов ушли на северо-восток, оставив позади себя гигантский плавучий костер. Погребальное пламя пожрало драккар с орлиной головой и вождя викингов со всеми его воинами… Дружина Ольбарда потеряла тридцать человек, и очень многие были ранены. Это был самый тяжелый бой за весь поход, в котором русы прошли вдоль берегов страны свеев и урман, ища морской путь с полуночи к озеру Нево.[4] Они шли в те места, где солнце летом не садится за горизонт, а огромные рыбы, размером поболее лодьи, выставляя из воды свои гладкие спины, пускают вверх водяные струи… Ольбард стоял на носу «Змиулана» и смотрел на Восход.[5] Где-то там крутые берега Скандии поворачивают на Полудень, а потом и на Закат. Там Полуночное море соединяется с Белым, на берегу которого дружина Ольбарда ставила во время первого похода каменный знак. Теперь нужно его найти…
Глава 3Сага о Стурлауге[6]
Ветер треплет усталые флаги,
Флаги гнева и флаги беды.
Изготовив оружье к атаке,
Копьеносцы равняют ряды.
Под печальные вопли волынок,
Щит к щиту – шаг навстречу судьбе.
Но тяжелая поступь дружины
Не примнет и травинки… Тебе
Не оставить следа в этом мире,
Жребий брошен, и круг завершен.
Окровавленной сталью секиры
Взгляд последний твой был отражен…
– Похоже, нас здесь ждут!
Изогнутый нос корабля с грохотом рубил волны. Человек, который только что говорил, стоял рядом с Ингольвсоном и смотрел вперед. На его голове влажно поблескивал стальной шлем с полумаской и нащечниками, увенчанный фигуркой дикого кабана. Ветер трепал складки плаща, скрывавшего под собой пластинчатый панцирь. Стурлауг тоже был вооружен, как и весь его хирд.[8]
Стурлауг, сын Ингольва, прозванный Трудолюбивым, был могуч и рыжеволос. Свое прозвище он получил за особую, даже среди норманнов, любовь к рискованным походам и предприятиям. Большинство из них оказывались удачными, и хевдинг[9] был богат. Его хирд состоял почти из четырех, а то и пяти сотен бойцов и выходил в походы на шести кораблях. Однако в этот набег Ингольвсон отправился на двух.
Корабли подходили к острову. «Ворон» то и дело вырывался вперед, но «Рысь» снова нагоняла его и шла вровень. Береговая линия была видна как на ладони. Широкие полосатые паруса, наполнясь ветром, натужно гудели.
– Мы обгоняем волну! Хороший ход.
Стурлауг промолчал, разглядывая прибрежные скалы. На одном из утесов выделялись неподвижные фигуры в белом. Их присутствие настораживало. Ингольвсон почувствовал в своем сердце пробуждение гнева. Он отметил про себя это ощущение и по-волчьи оскалился.
– Они знают, зачем мы идем, Хаген.
– Конечно, – воин хлопнул рукой по изогнутой балке, венчающей нос шнеккера. На ее конце, на фоне низких туч зловеще вырисовывалась искусно вырезанная из дерева голова ворона. – Жрецы знают наши обычаи, – Хаген смотрел на скалу, где все так же неподвижно маячили белые фигуры. На его губах появилась слабая тень улыбки.
– Тогда почему не видно воинов? Вряд ли они отдадут нам свое добро без драки. К тому же это было бы скучно. Побывать в Великом Бьярмаланде[10] и не подраться!
Хаген засмеялся. Морские брызги украсили его сияющим ореолом. Он был молод и красив, женщины боготворили его, а впереди ждал бой – что еще нужно мужчине? Стурлауг немного позавидовал его беспечности. Его собственная юность была позади. Вот и сын уже воин…
– Отец, ведь это храм Имира. Не отомстят ли боги?
Не так уж и беспечен Хаген. Стурлауг фыркнул, словно тюлень, – сын удивил его.
– Плевать мне на этого выродка! Мои боги – Один и Тор! Разве не Один в древние времена убил Имира?! Один – мой бог, а Имир – труп! Когда я боялся мертвых?
Хаген пожал плечами. Доспехи звякнули. Стурлауг некоторое время пристально разглядывал лицо сына, ища признаки слабости, и, не найдя их, отвернулся.
– Ну а если они попробуют колдовать, – он выразительно погладил лезвие секиры, – у меня найдется кое-что в ответ.
Хагену показалось, что отец все же хорошо сознает опасность предприятия, в которое он ввязался, и последняя фраза была им сказана скорее для себя. Сын Стурлауга был молод, но он уже – Хаген Молниеносный Меч, а прозвища, подобные этому, хирдманы давали редко. Обычно эти прозвища были скорее ироничными, чем уважительными. Как отцовское – Трудолюбивый.
Непревзойденному искусству владения оружием Хаген Стурлаугсон обучился в Ирландии. Но это было давно. Канул в туман прошлого тот день, когда встали из-за окоема прекрасные берега Зеленого Эрина и Хаген встретил свою первую любовь… Он тряхнул головой, прогоняя видения.
Остров был уже совсем рядом. Шпили и купола огромного храма скрылись за береговыми утесами. Только самый высокий из шпилей серебряной иглой пронзал низкие клубящиеся облака. Отец прорычал команду, и рей с парусом опустили на палубу. Воины налегли на весла, и корабли, лавируя между каменными глыбами, торчащими из вспененных волн, проскользнули к берегу. Едва киль заскрипел по песку, Хаген прыгнул за борт. За ним, лязгая оружием, посыпались воины. Вода была холодной, но он не обратил внимания. Волны толкнули его к берегу, и он двинулся вперед, держа в каждой руке по мечу. Справа и слева от него хирдманы привычно смыкали щиты. Отец каким-то невероятным образом оказался впереди, и его широченная спина, облитая сталью кольчуги, маячила перед глазами.
Под ногами заскрипела галька. Волны в последний раз лизнули ноги и отступили. Скалы приблизились. Пятеро людей в белом исчезли со своей скалы, чтобы появиться прямо посреди пляжа шагах в тридцати от викингов. Хаген видел жрецов через прорези в полумаске своего шлема. Что-то в их позах говорило – они не боятся. «Как это они так быстро?» Сердце как-то странно толкнулось в груди и замерло. Словно услышав этот толчок, стоявший впереди других седой жрец поднял руку. Ее ладонь была обращена вперед, и Хаген почувствовал непонятную слабость, – как будто воздух перед ним уплотнился, становясь непроницаемым. «Уходи! Возвращайся домой! Здесь смерть!» – тяжелые, чужие мысли тяжкими каплями падали в душу. Хирд остановился, словно упершись в стену. «Колдовство!» – пронеслось по рядам воинов.
– Чего вы ищете здесь, дети Отца Дружин?[11] Ежели жизни – возвращайтесь домой и живите! Если наживы и смерти – умрете сами!
Голос у жреца был зычный, словно у глашатая на тинге.[12]
– Не пугай, седатый! – голос отца звучал тихо, но вовсе не казался слабым. – Мы уже здесь и уйдем только с добычей. Если не будешь упираться – мы даже не станем сжигать твой храм. А будешь – пеняй на себя.