— Но-о… Но-о!..
Нехотя, вяло переступают крестьяне, а скотина и вовсе еле тащится. Вот обоз уже въехал на мельничный двор, а люди и скотина лениво озираются, будто ищут лазейку, куда б улизнуть.
— Шевелись, шевелись, голытьба, мужичьё! — надрывался Тит. — Вас только пулей заставишь оброк платить! — Потом он повернулся к мельнику, неторопливо спускавшемуся с крыльца. — Эй, мельник, готова ли мука, что вчера привезли?
— Готова и не готова, — степенно ответствовал мельник. — Вон в амбаре мука, а в мешках зерно.
— Всё ясно, понятно, — защёлкал кнутом в пух и прах разодетый вояка. — Ты мужицкие отбросы молол, оттого барское зерно не готово.
— Крестьянам тоже хлеб нужен, — сказал Пал, который, услыхав брань Тита, оставил мельницу и вышел во двор.
— Дело говоришь, — вмешался крестьянин, стоявший у первой подводы. — Мы всё, что ни есть, тащим в замок, а дома рты, один голодней другого, без крошки хлеба сидят.
— А мне начхать на ваши рты! — заорал Тит. — Знаю я ваши мужицкие плутни: вы под шкурой своей добро прячете. Эй, шевелись, пошевеливайся, живей!
И лихой удалец, войдя в раж, крепко вытянул крестьянина по спине кнутом. Бедный старик только охнул от боли.
Буйко сразу смекнул, что быть беде, и схватил Пала за рубаху.
— Не вяжись с ним, Палко… Не выходи из себя!
Но никакою силой не остановить теперь Пала. Затрещала рубаха, остался лоскут в руках у Буйко, а Пал метнулся к разошедшемуся франту.
— Нет, брат, шалишь! Ты, стало быть, так разумеешь: крестьянин — скотина и потому хлещи его сколько влезет. — И, прежде чем щёголь схватился за меч, Пал сгрёб его в охапку и поднял с земли. — Ну-ка, старик, огрей его кнутом! — крикнул он крестьянину.
— Палко, голубчик, пусти его, пусти! — запричитала тётушка Оршик.
Даже старый мельник струхнул при виде дерзости сына:
— Отпусти его, сынок, за такие шутки властитель по голове не погладит! Быть беде, быть беде!
Зато крестьянина долго упрашивать не пришлось.
— А вот возьму да, ей-ей, хлестну, коли дотоле жив буду.
Кнут взвился раз, два и три, больно стегая по щегольскому доломану. А Пал знай себе только приговаривает:
— Ещё разок! Ещё разок!
Бедняга франт вьётся ужом, бравый вояка молит о пощаде, охает, стонет, даже слушать противно. Наконец разжались железные тиски. Тут вояка пустился бежать, и бежал во всю прыть — ни дать ни взять заяц трусливый. Но на бегу обернулся и закричал:
— Ну, погоди, погоди, Пал Кинижи! Ты ещё за это ответишь! Бунтовать задумал против нашего князя? Вот узнаешь, что за это бывает! Смутьянов на кол сажают да копьём протыкают, как трансильванских крамольников.
Он что-то ещё кричал, не сбавляя хода, а что кричал, не разобрать — ноги-то резвей языка были. Но вот Тит исчез за пригорком, и во дворе мельницы минуту стояла тишина: все, решительно все знали, что не сносить головы за этакую проделку.
— Что с нами будет? — опять заголосила тётушка Оршик.
— Что будет со мной? — струхнул и старик крестьянин.
В те времена частенько рассказывали о людях, что несли в Трансильвании мýки нечеловеческие и на долю которых достались заострённый кол да намыленная верёвка.
— Не трусь, старик, — ободрил крестьянина Пал. — Вот нагрузим твою подводу, и отправляйся с миром домой. Не узнает бравый вояка, кто из возчиков вытянул его кнутом. Да и я отважу его от охоты мстить… Эй, Буйко, беги на чердак… Сейчас мы вмиг помол закончим.
Чердаком назывался специальный ярус, устроенный под односкатным навесом, откуда зерно засыпали в ковш. Буйко взбежал по скрипучей лестнице, а Пал собрал с подводы мешки, словно это были небольшие кулёчки, и один за другим побросал на чердак. Бедняга Буйко едва успевал принимать.
— Не так скоро, хозяин мой Палко! — взмолился наконец Буйко. — Так мне недолго и надорваться.
А Пал знай кидает да кидает и при этом насвистывает да напевает. Не прошло и получаса, как и подводы опустели. У кого была на мельнице кой-какая мучица, положил её всяк себе на подводу, и опять заскрипел обоз, отправляясь в обратный путь. Побрели неповоротливые волы да коровы; уныло горбились на подводах крестьяне.
II. Король и подручный мельника
Намололи крестьянам муки и остановили ненадолго мельницу, чтоб собрать муку владетельного князя. Плотина закрыта, мельница стоит, а старому Кинижи чудится, будто под ногами у него земля ходуном ходит.
«Фу-ты ну-ты, что за диковина? — подумал мельник. — Может, землетрясение?.. Нет, нет, наверно, отряд конников приближается». Только хотел он об этом сказать, а Буйко уж его опередил и, захлёбываясь от радости, с чердака заорал:
— Ба-ба-ба! Конники по лугу во весь опор скачут! Уф, уф, сколько их! Целое войско!
— Дай-ка мне поглядеть! — сказал Пал, взбегая по лестнице, и увидел, что Буйко говорит правду.
Один за другим выносились из леса верховые, а на лугу придерживали коней и пускали их рысью.
— Наверно, охотники! — закричал Пал. — Отец, тётушка Оршик, поглядите с крыльца! Вон сокольничие показались. А собаки — собак целая свора! Те, что гарцуют на конях, видать, знатные господа. А вон там, сдаётся, будто бы женщина на белоснежном коне. Может, это сам король со своей блестящей свитой.
— Будь там король, — пустился в рассуждения Буйко, — на голове бы его сидела корона. Корона бы так сверкала, что отсюда было бы видно.
— Дурень ты, дурень! Неужто ты думаешь, что король постоянно таскает на себе корону? Да её с головы сучья сорвут, когда он галопом по лесу скачет.
— Был бы я королём, никогда б не снимал с головы корону! — заявил Буйко. — Даже ночью так и спал бы в ней.
Тем временем на пригорок с заливистым лаем выскочили собаки, за ними всадники на быстроногих конях; впереди королевский егермейстер в развевающемся зелёном кафтане.
Всадники, не сворачивая, неслись прямо к мельнице и осадили коней перед самым крыльцом. Буйко и Пал кубарем скатились с лестницы и стали перед гостями. Вытирая руки, вышла из дома тётушка Оршик. Егермейстер, придержав разгорячённого коня, заговорил так громогласно, будто глашатай перед многолюдной толпой:
— Слушай, мельник! Сегодня у тебя великое торжество. Король Матьяш со свитой пожалует сейчас к тебе во двор и попросит напиться!
— Король Матьяш? — ахнули в один голос хозяева.
А тётушка Оршик сломя голову бросилась в дом поискать сосуд для питья покрасивей.
И вот опять под ногами коней заколыхалась земля, и в следующее мгновение во двор мельницы галопом влетел король Матьяш. По правую руку от него скакал длинноусый старый витязь, по левую — на белоснежном коне такая красавица, что самой красоты краше. За ними — знатные господа, целое войско охотников. Лучники, загонщики, псари, а позади всех сокольничие с длинными палками с перекладиной, на которых сидели птицы-хищники.
— Доброе утро, мельник! — приветствовал хозяина король. — Полон ли ковш твоей мельницы?
— Полон, государь, — ответил старый Кинижи. — Благодарение королю и благодарение людям.
— Скажи, полководец Балаж Мадьяр, — обратился король к седоусому витязю, — как, по твоему разумению, следует понимать слова мельника?
— Э-э, государь, я уже стар, и не под силу мне такие загадки. Зато дочери моей милы мудрёные забавы. Ну, а во всём остальном мой разум, конечно, острее.
Король повернулся к девушке, сидевшей на белом коне.
— Что ж, Йóланка, если ты так же умна, как красива, тогда, без сомнения, разгадаешь загадку старого мельника.
Йоланка и впрямь была хороша собой. Быстрая скачка разрумянила её щеки, свежий утренний ветер подёрнул влагой глаза, и от этого блестели они во сто крат ярче.
— Короля мельник благодарит за то, — подумав немного, звонким голосом отвечала красавица, — что его величество охраняет мирный труд своего народа, а людей — за то, что они в поте лица добывают свой хлеб.
— В самую точку попала барышня, государь, потому что если б было иначе, то по ковшу моей мельницы гулял бы вольный ветер.
По душе пришлось сказанное королю Матьяшу. Даже суровый Балаж Мадьяр при этих словах усмехнулся в усы. Но тут из-за спины прекрасной Йоланки выехал вперёд витязь в платье цвета безвременника.[5] Его охотничий костюм сверкал драгоценными каменьями, но лицо было бледно, как цвет его одежды, а из-под высокой шапки свисали густые жёлтые локоны. Витязь подскакал к Кинижи, едва не сбив его с ног. Перегнувшись через седло, он уставился на макушку старого мельника.
— Как посмел ты, мужик, с таким лукавством и чванством отвечать самому королю?
Хотелось, наверно, жёлтому витязю чем-нибудь перед королём отличиться, да только не нуждался король Матьяш в хлопотах непрошеного ходатая.
— Ты неправ, кондотьер[6] Голубáн. Ответ мельника разумен и мудр. Он славный старик, и мы не ошиблись, наведавшись к нему во двор.
И король опять повернулся к Кинижи, а Голубан, посрамлённый, отъехал в сторонку.
— Вот что, мельник. Эта девушка от самой зари скакала верхом по лесам наравне со всеми моими витязями. Поэтому ничего удивительного, что ей захотелось пить. Не дашь ли ты ей напиться?
Не успел мельник и рта раскрыть, как на крыльце появилась тётушка Оршик со старинным, изящной работы кувшином в руках.
— Вот вода, государь, — сказала она. — Только нет у нас, бедных людей, подходящего подноса, чтоб поставить на него кувшин.
Но тут подскочил Пал, схватил валявшийся на земле громадный жёрнов и протянул на ладони старухе.
— Говоришь, нет подноса, тётушка Оршик? Вот наш поднос. Он более вечен, чем золото… Ставь свой кувшин.
Гул изумления пробежал по рядам королевской свиты.
— Ай да парень, чёрт побери! — воскликнул король, хлопнув себя по колену.
И угрюмый Балаж Мадьяр одобрительно кивнул головой.
— Сто чертей, сто проклятий! Я бывалый солдат и повидал на веку не мало, но парня с этакой силищей ни разу в жизни не видывал!