То есть, князья получили во владение земли, которыми владели их отцы, и отпала сама причина усобиц. Получили уделы и князья‑изгои, но они привыкли жить с приключениями, и правил своих решили не менять. «Младший из Ростиславичей, Василько, князь теребовльский отличался необыкновенно предприимчивым духом, ― восхищается изгоем С.М. Соловьев, ― он уже был известен своими войнами с Польшею, на опустошение которой водил половцев; теперь он затевал новые походы: на его зов шли к нему толпы берендеев, печенегов, торков; он хотел идти с ними на Польшу, завоевать ее и отомстить ей за русскую землю, за походы обоих Болеславов; потом хотел идти на болгар дунайских и заставить их переселиться на Русь; наконец, хотел идти на половцев, и либо найти себе славу, либо голову свою сложить за Русскую землю. Понятно, что соседство такого князя не могло нравиться Давыду, особенно если последний не знал настоящих намерений Василька, слышал только о его военных приготовлениях…»
Нашлись и «доброжелатели», нашептавшие князю Давыду, что Василько собирается отнять у него княжество. Несчастный герой из Требовля обманом был схвачен и ослеплен. Истинно византийское наказание впервые было применено по отношению к русскому князю. Сохранилось описание этого жуткого действа, но мы не будем его приводить из любви к читателю. Заметим только, что византийская новинка была исполнена непрофессионально: прежде чем Василько удалили глаза, ему изрезали все лицо.
Владимир Мономах, по словам летописца, услышав об этом преступлении, ужаснулся, заплакал и сказал: «Не бывало еще в Русской земле ни при дедах наших, ни при отцах наших такого зла».
Владимир стал инициатором нового съезда русских князей. Нарушитель спокойствия ― Давыд ― тоже получил приглашение и не посмел ослушаться. Впрочем, за лишение глаз соседнего князя его наказали довольно мягко: у Давыда отобрали Владимир, а вместо него даль Бужск и несколько мелких городов рядом с ним. Обмен был, конечно, неравноценный, но зрение и свободу Давыд сохранил. Здесь важнее сам факт общекняжеского суда; знаменательно то, что конфликты решаются сообща, а не в братоубийственной войне с привлечением тех же половцев. У князей освободились силы, которые они тратили друг на друга; теперь устранение внешних угроз стало главной их заботой. В 1101 г. в поход на половцев направились соединенные силы князей Святополка, Мономаха и троих Святославичей. Едва огромное войско собралось на берегу Днепра, как явились половецкие послы с просьбой о мире. Русь снова начали уважать и бояться.
Когда знакомишься с историей жизни Владимира Мономаха, вначале создается впечатление, что речь идет о неспособном на решительные поступки и даже трусливом человеке. Ведь он с легкостью отдал Киев Святополку, затем Чернигов Олегу и удовлетворился небольшим Переяславлем. Это не так, и поступки Владимира в первую очередь определяет забота о Руси, а во вторую ― о себе и своем потомстве. Что касается храбрости, то Мономах признается в собственной отчаянной смелости, граничащей с безрассудством:
«А вот что я в Чернигове делал: коней диких своими руками… ловил… Два тура метали меня рогами вместе с конем, олень меня один бодал, а из двух лосей один ногами топтал, другой рогами бодал; вепрь у меня на бедре меч оторвал, медведь мне у колена потник укусил, лютый зверь вскочил ко мне на бедра и коня со мною опрокинул. И Бог сохранил меня невредимым. И с коня много падал, голову себе дважды разбивал, и руки и ноги свои повреждал ― в юности своей повреждал, не дорожа жизнью своею, не щадя головы своей.
Что надлежало делать отроку моему, то сам делал ― на войне и на охотах, ночью и днем, в жару и стужу, не давая себе покоя».
Бескорыстная забота Владимира о родине была замечена соплеменниками. У Мономаха растет и авторитет, и власть, и земельные владения. В 1102 г. князья потребовали у Новгорода, чтобы он принял сына Святополка киевского вместо бывшего там Мстислава ― сына Владимира Мономаха. Новгородцы наотрез отказались расставаться с Мстиславом, а сына Святополка сказали присылать только в том случае, если у него «две головы».
В 1113 г. после смерти князя Святополка киевляне пожелали видеть своим князем Владимира Мономаха. Надо заметить, что прежний князь изрядно надоел и горожанам и церкви. Святополк поселил в Киеве ростовщиков‑евреев, которые вскоре опутали киевлян огромными процентами. Доходами евреи делились с князем, и это гарантировало им безнаказанность. Однажды поднялась цена на соль, и монахи Печерского монастыря, желая помочь народу, раздавали ее бесплатно. Тогда Святополк отобрал соль у монахов и продал ее по высокой цене. Сын Святополка ― Мстислав ― повадками был схож с отцом. Однажды разлетелся слух, что двое монахов нашли клад; и вот этот Мстислав приказал схватить монахов и мучил их без пощады, выпытывая у них, где клад.
Как ни велика была честь, и столь же велик был соблазн, но Владимир Мономах отказался от киевского стола, иначе он нарушил бы порядок наследования, о котором сам же и пекся более всех. Тогда «киевляне разграбили двор Путяты тысяцкого, напали на евреев, разграбили их имущество». Владимира же предупредили, что если не придет, разграбят всех бояр, а затем примутся за монастыри.
Так, невольно, Владимиру Мономаху пришлось стать киевским князем. Мятеж сразу же прекратился.
В начале повествования мы видим Владимира Мономаха теряющим свои позиции одну за другой. Но терпение и труд сделали чудо: без войн и насилия все крупнейшие города и большая часть русских земель оказались в руках Мономаха и его сыновей. Главное, Русь поверила в искренность намерений Владимира, отдала себя в его распоряжение, и не ошиблась. Кровь перестала литься на ее полях, усобицы прекратились. Войны вышли за пределы Руси, изменился их характер: теперь народ не боролся за свое выживание, а лишь ловил слухи: как где‑то на севере новгородцы с князем Мстиславом ходили походом на чудь, полоцкие и волынские князья боролись с ятвягами и литвой, а на востоке муромский князь пытается подчинить себе мордву. Как ни удивительно, но маховик феодальной раздробленности, набравший обороты при сыновьях Ярослава Мудрого, был остановлен, и Владимир Мономах заставил его вращаться в обратную сторону.
После смерти Владимира Мономаха киевский стол занял старший сын ― Мстислав. Отец позаботился, чтобы у него не имелось достойных соперников, а общественное мнение было целиком на стороне Мономаха и его сыновей.
Другой его сын, Юрий Долгорукий ― князь суздальский, впоследствии великий князь киевский – начал строить Москву; под 1147 г. годом она впервые упоминается в источнике.
Русь еще некоторое время наслаждалась внутренним миром и покоем. А потом опять пришла пора, о которой с возмущением отзывается автор «Слова о полку Игореве»:
«В крамолах княжеских век человеческий сокращался,
Тогда по русской земле редко оратаи распевали,
Но часто враны кричали,
Трупы деля меж собою;
А галки речь свою говорили,
Сбираясь лететь на обед»
Любопытны отношения Владимира Мономаха с Византией. Дальновидный русский князь пытался использовать константинопольскую смуту с тем, чтобы посадить на троне своего ставленника. История необычная, детективная, но довольно распространенная в мировой практике, когда дело связано с рано умершим сыном императора, царя…
Итак, у императора Романа IV (1068–1071 гг.) было два сына: «Никифор и Лев, которые родились в Порфире, уже после того как их отец вступил на престол, и потому были прозваны «порфирородными», ― рассказывает Анна Комнина. Слово довольно часто встречается в византийской литературе, поэтому послушаем дальнейшие пояснения принцессы. ― Порфира ― это здание императорского дворца, четырехугольное с пирамидальной крышей; выходит оно к морю у пристани, в том месте, где находятся каменные быки и львы; пол его выложен мрамором, стены облицованы драгоценным камнем ― не обычным и широко распространенным, а таким, какой прежние императоры привозили из Рима. Камень этот почти весь пурпурного цвета и по всей поверхности, как песчинками, усеян белыми крапинками. Благодаря ему, думается мне, и назвали наши предки это здание Порфирой».
Сын императора Лев (нас интересует именно он) был юношей отчаянной храбрости и не всегда подчинялся разумному чувству опасности. В первой же битве с печенегами Лев получил смертельную рану. Однако печальной и ранней смертью история Льва, сына Романа Диогена, не окончилась; его имя было слишком громким, чтобы вслед за телом кануть в небытие.
Спустя несколько лет безвестный человек, происходивший из низов объявил себя Львом, сыном Романа Диогена. «Многие пытались заткнуть рот самозванцу, но он не умолкал, ― рассказывает Анна Комнина. ― Он явился с Востока в овчине, нищий, подлый и изворотливый; он обходил город дом за домом, улицу за улицей, рассказывая о себе небылицы: он де сын прежнего императора Диогена, тот самый Лев, который, как уже было сказано, был убит стрелой под Антиохией. И вот, «воскресив мертвого», этот наглец присвоил его имя и стал открыто домогаться императорской власти, вовлекая в обман легковерных».
Император Алексей I Комнин был добрейшим человеком и не придавал большого значения россказням бродяги. Однако слухи дошли до вдовы погибшего Льва: эта женщина приняла монашества и вела аскетическую жизнь. Феодора убедилась, что человек не имеет никакого отношения к ее благородному мужу и предприняла несколько попыток его образумить. Так как Лже‑Диоген продолжал упорствовать в обмане, его отослали в далекий Херсонес и держали там под стражей.
Охрана была не слишком строгой, самозванец по ночам поднимался на городскую стену и с нее заводил беседы с половцами, которые обычно приходили к городу для торговли. Вскоре у них появились общие интересы, и однажды ночью мнимый Лев по веревке спустился со стены.
Половцы увезли его в свою страну. «Он прожил там довольно долго и достиг того, что куманы (половцы) уже стали называть его императором, ― описывает историю самозванца Анна Комнина. ― В жажде хлебнуть человечьей крови, вкусить человечьего мяса и унести из нашей страны богатую добычу, они решили «под предлогом этого Патрокла» вторгнуться всем войском в Ромейскую землю, чтобы посадить его на трон, якобы принадлежавший его отцу». Императору Алексею пришлось серьезно готовиться к войне с тем, к кому в свое время отнесся с пренебрежением.