Монголы не дошли до Новгорода, он не был разрушен и сохранил свой экономический потенциал, но не Новгороду суждено стать объединителем русских земель. Неожиданно, в начале XIV столетия громко заявляет о себе Москва ― маленький неприметный городок, как и прочие, пострадавший от монгольского нашествия. Расположенный в середине русских земель, он начал быстро расти за счет населения, бежавшего с опасных окраин. В Москву прибывали поодиночке и целыми толпами, а однажды явился киевский боярин Родион Несторович с сыном и со всем своим двором, состоявшим из 1700 человек. И вот, Москва вступает в борьбу за великое княжение владимирское, ― то был титул, который Орда давала одному из князей; счастливец становился старшим на Руси.
Соперником Юрия Даниловича московского был тверской князь Михаил; властолюбие обоих дорого обошлось Руси. Спор решался в Орде, куда в обязательном порядке прибывали князья для получения ярлыка. Приближенные хана сразу же обнадежили Юрия московского: «Если ты дашь выходу (дани) больше князя Михаила тверского, то мы дадим тебе великое княжение». Юрий обещал дать больше Михаила, но тот надбавил еще, и Юрию пришлось покинуть аукцион. Ярлык достался тверскому князю, но борьба между ними только началась.
Между Москвой и Тверью шли настоящие боевые действия. Ни одна из сторон не добилась решающего успеха, но более изощренной была дипломатическая война. Князья периодически жаловались друг на друга в Орду. Здесь московский князь более преуспел: он подолгу жил в Сарае, сблизился с ханским семейством и женился на сестре хана. На свою беду Михаил взял в плен жену Юрия Даниловича и держал ее в Твери. Михаил позже осознал, что сделал глупость, и собирался отпустить родственницу хана, и тут женщина неожиданно умирает. Немедленно распространился слух о том, что ее отравили. Несчастного Михаила вызвали в Орду, сначала заковали в колодки, а затем убили. В 1319 г. впервые ярлык на великое княжение получает московский князь.
Недолго и Юрий Данилович тешился властью. Новый тверской князь, Дмитрий, послал в Орду весть, что Юрий утаил собранные для хана 2000 рублей серебром, и ярлык вновь перешел к Твери. Московский князь в отчаянья бросился в ханскую ставку для оправданий, но по дороге был ограблен. С пустыми руками Орда князей не принимала, и Юрию пришлось вернуться назад.
В 1324 г. пришла пора обновлять ярлык: в Сарай устремились оба неразлучных врага ― московский Юрий и тверской Дмитрий. Последний решил любой ценой не допустить Юрия к хану, и когда не получилось перехватить его по пути, то просто взял и зарубил московского князя в Орде. Хан долго думал, как поступить, и наконец, велел убить Дмитрия, а княжение передал его брату Александру.
Юрию московскому наследовал брат ― Иван Данилович по прозвищу Калита. Он отличался благочестием и всегда носил мешок (калиту) с деньгами, которые раздавал нищим. Иван не спешил продолжать застарелую вражду с Тверью и собирать компромат на ее князя. Он произвел шаг более значимый, который впоследствии и сделает Москву главным городом Руси. Иван Калита подружился с митрополитом Петром. Значение этого сближения оценивает историк С.М. Соловьев:
«Еще в 1299 году митрополит Максим оставил опустошенный Киев, где не мог найти безопасности, и переехал на жительство во Владимир. Последний город был столицею великих, или сильнейших, князей только по имени, ибо каждый из них жил в своем наследственном городе: однако пребывание митрополита во Владимире при тогдашнем значении и деятельности духовенства сообщало этому городу вид столицы более, чем предание и обычай. После этого ясно, как важно было для какого‑нибудь города, стремившегося к первенству, чтоб митрополит утвердил в нем свое пребывание; это давало ему вид столицы всея Руси, ибо единство последней поддерживалось в это время единым митрополитом, мало того, способствовало его возрастанию и обогащению, ибо в него со всех сторон стекались лица, имевшие нужду до митрополита, как в средоточие церковного управления; наконец, митрополит должен был действовать постоянно в пользу того князя, в городе которого имел пребывание. Калита умел приобресть расположение митрополита Петра, так что этот святитель живал в Москве больше, чем в других местах, умер и погребен в ней. Гроб святого мужа был для Москвы так же драгоценен, как и пребывание живого святителя: выбор Петра казался внушением божиим, и новый митрополит Феогност уже не хотел оставить гроба и дома чудотворцева».
Подобную картину мы наблюдали в недавней византийской истории: Никейская империя сумела заполучить к себе на жительство патриарха и автоматически стала центром объединения земель, разделенных четвертым крестовым походом.
В то время как Иван Калита медленно, но уверенно вел Москву к могуществу, Тверь совершила роковую ошибку. В 1327 г. здесь появился ханский посол Шевкал (иногда встречается Чол‑хан или Щелкан). Он приходился двоюродным братом хану Узбеку и по обыкновению вел себя заносчиво и гордо, позволяя разные насилия. До поры до времени тверичи все терпели, но вдруг разнесся слух, что Шевкал хочет сам княжить в Твери и обратить население в татарскую веру. Стихийно возник бунт, который поддержал и князь Александр.
Татарский посол пытался укрыться в старом княжеском доме, но Александр без сожаления приказал поджечь родовое гнездо. Татары во главе с послом погибли в огне, далее принялись истреблять бывших в городе ордынских купцов: одних били тем, что попалось под руку, других топили, третьих жгли на кострах.
Такой случай не мог не использовать рассудительный Калита. Позабыв о своем благочестии, он отправился в Орду, получил от хана 50000 войска и повел его на Тверь. Конкурент подвергся полному разорению, пострадала и остальная Русь, за исключением Новгорода и Москвы. Позже с тверской церкви Св. Спаса сняли колокол и перевезли в Москву ― в те времена подобный акт значил очень много.
После этих событий начался головокружительный взлет Москвы, раздвигались границы княжества, росло его влияние. Ростов Великий превратился в вотчину Калиты: в богатейший город были посланы воеводами московские бояре Василий Кочева и Миняй. Новгород также принял наместников московского князя. Однако, не желая потерять независимость, новгородцы балансировали между Москвой и литовцами, не отдавая предпочтения никому.
После тверского восстания ордынцы перестали посылать баскаков в русские города. Сбор дани хан поручил своему любимцу Ивану Калите. Естественно, часть собранных денег прилипала к московским рукам, и князь тратил их не только на пожертвования нищим. У разорившихся князей Иван Калита покупал города и села, в частности, таким образом в составе Московского княжества оказался Углич.
Иван Калита получил еще одно прозвище ― Добрый, хотя его доброта проявлялась избирательно ― когда это было ему выгодно. С врагами и конкурентами Иван Добрый расправлялся жестоко и без всякой пощады. Так, Александр тверской все же получил прощение от хана и даже вернул княжество. Иван, узнав, что соперник отправляется в Орду, тоже немедленно бросился в ханскую ставку. Неизвестно, о чем говорил московский князь с ханом Узбеком, но вслед за этим последовал смертный приговор Александру тверскому. Его вместе с сыном Федором порубили на куски. Зная мстительность Ивана Калиты и его добрые отношения с ханом, никто не осмеливался оспаривать ярлык на великое княжение.
Не только княжество, но и Москва строилась, расширялась во времена Калиты, при нем в городе появились первые каменные здания и новые стены. О масштабах Москвы говорит тот факт, что во время пожара 1337 г. сгорела 41 церковь.
Усилившиеся литовцы становились опасным соперником. С ними Иван Калита предпочел договариваться старым византийским способом: он женил сына, Симеона, на дочери великого князя литовского Гедимина ― Августе (в православном крещении была наречена Анастасией).
Князья с тревогой наблюдали за усилением Москвы, но процесс уже миновал возвратную точку, и старая система родовых отношений пришла в негодность. Точно так же, и ордынцы увлеклись дружбой с Иваном Калитой ― податливым, всегда готовым услужить и баловавшим все ханское семейство подарками ― и не заметили, как перестал действовать золотой принцип всех завоевателей: «Разделяй и властвуй». Отныне разделить не получится, даже с помощью склонных к сепаратизму князей; слишком мощный фундамент заложил Иван Калита.
Тучи сгущаются над Византией
Впрочем, тучи окутали Византию, когда Четвертый крестовый поход вдруг сменил направление, а в XIV столетии над землей ромеев непрерывно шел ливень с градом и вовсю сверкали молнии. Остальной мир почувствовал византийскую слабость и спешил оторвать от нее свой кусок. Добить слабого ― всегда считалось нормой жизни в этом грешном мире.
И ни одна страна цивилизованной Европы не подумала, что без Византии придется худо всем; нанося удары по последнему осколку великого Рима и получая от этого наслаждение, никто не мог предположить, что бьет сам себя. Если бы хоть кто‑то удосужился просчитать, к чему приведет гибель Византии, то, несомненно, вся Европа оказала бы ей мыслимую и немыслимую помощь. А ведь время было ― и подумать и помочь. Почти 200 лет Византия балансировала на гране жизни и смерти, своим существованием, словно барьером, разделяя христианскую Европу и мусульманскую Азию. Но как есть предел человеческих возможностей, человеческой жизни, ― так он есть и для государств; эпоха последней династии Палеологов (1261–1453 гг.) ― это история скатывания гиганта в пропасть. Медленно, но неотвратимо.
Болгария, хотя и сама в XIII в. погрузилась в полосу междоусобиц, не оставляла попыток расширить территорию за счет византийских земель или попросту их ограбить. Между делом, болгары оказывали помощь, то византийским императорам, то часто появлявшимся узурпаторам ― в зависимости от того, кто больше платил. Да! Такое мы видим часто: в государствах, стоящих на краю гибели, обостряется борьба за власть. Все спешат воспользоваться последней возможностью прикоснуться к вечному, не сознавая, что их желание ведет к общей гибели. «Важно то обстоятельство, ― анализирует французский историк, ― что в продолжение этой борьбы противники без всяких угрызений совести призывали к себе на помощь всех врагов империи ― болгар, сербов, турок, щедро платя за их поддержку деньгами и даже землями и открывая таким образом двери тем, кто мечтал о разрушении монархии. Всякое патриотическое чувство, даже всякое представление о политических задачах и интересах исчезли в столкновении этих исступленных честолюбцев».