Между пьянками и поездками в Немецкую слободу Петр увлекся военным делом. Пока не было сил для настоящего противника, он довольствовался маневрами. Впрочем, кровь лилась как на войне: во время учений под Кожуховым в 1694 г., по словам князя Куракина «убито с 24 персоны пыжами и иными способами и ранено с 50».
Принято считать с подачи всеми уважаемого В.О. Ключевского, что «потешные войны» Петра помогли подготовить войско для взятия Азова. Нас интересует: какова цена вопроса?
Первый поход Петра в 1695 г. закончился неудачей. Но упорства и энергии молодому царю не занимать. Он пришел к выводу, что для взятия этой крепости необходим флот. Зимой 1695–1696 гг. ценой неимоверных усилий построили 36‑пушечный корабль «Апостол Петр» и 23 галеры. Азов был взят, но этот порт не открыл для России желанные морские просторы. Дорога вела в тупик, так как керченский пролив оставался в руках турок, не говоря уже о Босфоре и Дарданеллах.
С непонятным упорством Петр продолжал наращивать Азовский флот. К 1700 г. он состоял из 56 кораблей, но, несмотря на свою количественную внушительность, детище Петра могло испугать разве что детей. По крайней мере, голландский резидент писал, что в составе флота есть один очень хороший корабль «Предестинация», выстроенный самим Петром, затем 4–5 удовлетворительных; остальные же он считал годными лишь на дрова и для потешных огней в торжественных случаях.
Петр и сам понимал, что с Крымом и Турцией одной России тягаться не по силам, и потому в Европу отправилось так называемое, «Великое посольство» (март 1697 – июль 1698 гг.). Инкогнито под именем урядника Преображенского полка Петра Михайлова в посольстве участвовал царь. Больше года, словно Ричард Львиное Сердце, русский царь бродил по Европе; он учится стрелять из пушки в Кенигсберге, танцует с курфюрстинами бранденбургской и ганноверской, снимает коморку у кузнеца в Саардаме и в качестве плотника работает на частной верфи; затем Петр идет на «повышение» и плотничает на верфи Ост‑индской компании.
На Западе Петр окончательно перестал быть русским; он перенял чужую одежду, привычки, речь, и даже письма к матери подписывал именем «Petrus». Однако не стал он своим и в Европе. Впечатления английского епископа Бернета, который встретился с Петром в конце его путешествия, передает Ключевский:
«Петр одинаково поразил его своими способностями и недостатками, даже пороками, особенно грубостью, и ученый английский иерарх не совсем набожно отказывался понять неисповедимые пути провидения, вручившего такому необузданному человеку безграничную власть над столь значительною частью света».
Ключевский творил во времена Романовых, и не мог открыто назвать антихристом наиболее яркого представителя их династии, великий историк мог только намекнуть.
Россия виделась Петру отсталым дремучим краем, и царю захотелось превратить ее в Европу. Копирование ― это русская болезнь и трагедия. «Под византийским влиянием мы были холопы чужой веры, под западноевропейским стали холопами чужой мысли. (Мысль без морали ― недомыслие; мораль без мысли ― фанатизм)…», ― размышляет В.О. Ключевский.
Петр резал по живому. Он хватал с остервенелым фанатизмом без лишних рассуждений обеими руками все, что попадалось ему на глаза в Европе или Немецкой слободе. Его предшественники брали у Запада только самое лучшее, он принялся уничтожать в России все русское и тащить к себе без разбора: с полезным ― чужое, ненужное и непонятное. Ему почему‑то не понравились привычные к русскому морозу боярские шубы, и он приказал заменить их иноземными кафтанами. Шок был порядочный: ибо представить даже невозможно, чтобы римляне времен Цезаря вдруг переодели собственный сенат и консулов из тог с пурпурной каймой в галльские штаны. Одежда русских была (ни много, ни мало) частью их идеологии; западные путешественники отмечают, что она «почти сходна с греческою».
А ведь до Петра иностранцам приходилось приспосабливаться к русской одежде, традициям, обычаям. «Раньше немцы, голландцы, французы и другие иностранцы, желавшие ради службы у великого князя и торговли пребывать и жить у них, заказывали себе одежды и костюмы наподобие русских», ― рассказывает Адам Олеарий.
У России всегда были тесные контакты с Европой, и Петр не открыл для страны новые земли по примеру Колумба. Прежние цари лишь пользовались услугами западных профессионалов, но зорко следили, чтобы опасные привычки гостей не передались русским людям. О поселении иноземцев, возникшем в Москве за 200 лет до Петра, повествует все тот же немецкий ученый:
«Четвертая часть города ― Стрелецкая слобода ― лежит к югу от реки Москвы в сторону татар и окружена оградою из бревен и деревянными укреплениями. Говорят, что эта часть выстроена Василием, отцом тирана для иноземных солдат; поляков, литовцев и немцев ― и названа, по попойкам, «Налейками», от слова «Налей!». Это название появилось потому, что иноземцы более московитов занимались выпивками, и так как нельзя было надеяться, чтобы этот привычный и даже прирожденный порок можно было искоренить, то им дали полную свободу пить. Чтобы они, однако, дурным примером своим не заразили русских, то пьяной братии пришлось жить в одиночестве за рекою».
Царь заметил, что в Голландии и Англии народ больше ходит без бород, и приказал всей России побриться. Так ведь борода не мешала Леонардо да Винчи совершать грандиозные открытия и создавать бессмертные картины! Из той же Европы он позаимствовал парики, которые причиняли служивым людям лишь неудобства. Но Петр копировал слепо, не понимая ни пользы, ни вреда; он приказал русским курить и нюхать табак, ― и по сей день россияне умирают из‑за привычки, привезенной Петром из Европы.
Чудачества, да и только! Однако с каждым нововведением Петр ломал собственный народ, начиная с боярской верхушки, он делал подданных чрезвычайно податливыми, а попросту, русские окончательно превращались в рабов. Народ, видя, как летят бороды, иногда и вместе с головою, первейших людей государства, покорно гнул спину. В стране было много мест, где приходилось работать на износ. Царь любил строить, и подле каждой грандиозной стройки обосновывались столь же грандиозные кладбища. Жизнь людская перестала что‑либо стоить.
Петр расколол страну надвое: на одну сторону встали приверженцы старины, на другую ― поклонники Запада. Держать в повиновении раздвоенную страну можно было только с помощью террора. И Петр не ленился сносить головы подданных, часто ― просто так, ― для профилактики. «Великое посольство» закончилось тем, что в Москве вспыхнул заговор стрельцов. Подавили его легко; воевода Шеин произвел розыск, всех заговорщиков казнил, а прочих, случайно попавших в заварушку стрельцов, разослал по монастырям и тюрьмам. Прибывшему в Москву 25 августа 1698 г. Петру показалось мало пролитой крови. Опять же, русской кровью он желал повязать своих приближенных:
«С 30 сентября начались массовые казни, ― повествует русский историк Н.Д. Чечулин. ― В этот день повезли на телегах из Преображенского 201 стрельца. На каждой сидели по двое и держали в руках зажженные свечи. Казни продолжались весь октябрь, 17‑го в Преображенском в присутствии царя приближенные занимались тем, что рубили головы осужденным. Всех превзошел «Алексашка», будущий светлейший князь Меншиков, хвалившийся тем, что отрубил 20 голов. Всего за октябрь месяц погибло до 1000 стрельцов. 195 из них были повешены под Девичьим монастырем перед кельей Софьи, где и висели пять месяцев».
Воевал Петр много: то ему захочется к Черному морю пробиться ― поближе ко второму Риму, то окно в Европу понадобится прорубить. Воевать приходилось и Византии, ― тут энергичный царь традиции не нарушил. Однако Византия сражалась только, когда не было иного выхода, либо приобретения обещали стоить немного крови и денег. При этом она неизменно распространяла на завоеванные земли свою культуру, религию, а Петр, наоборот, всякий контакт с чужеземцами использовал, чтобы обзавестись чужими обычаями и привычками ― ненужными и вредными. Парадокс: русский царь не только не любил свою страну, ее историю, но ненавидел все русское. Если бы он мог научить крестьян говорить по‑немецки, то поменял бы и язык. Но сколько смог царь, столько и привлек в свою речь иностранных слов.
Собственно, окно в Европу давным‑давно существовало (даже не окно, а добротные двери). Имя ему ― Архангельск. Путь от этого русского города до любой европейской страны судоходен практически круглый год, так как подогревался теплым течением Гольфстрим. Порт прекрасно использовался задолго до Петра и приносил России солидный доход.
«… сам по себе город невелик, но он славится из‑за многочисленных купцов и заморской торговли. Ежегодно приезжают сюда голландские, английские и гамбургские суда с различными товарами, ― рассказывает Адам Олеарий. ― В то же самое время собираются в путь купцы по всей стране, особенно немцы из Москвы, а зимою со своим товаром на санях они вновь возвращаются отсюда домой.
Нынешний великий князь перенес сюда большую таможню; пошлины собирает воевода, живущий в местном кремле».
Торговля северным путем велась сверхактивно; шведскому королю пришлось прибегать к демпинговым мерам, чтобы не захирели торговые пути на Балтике из‑за Архангельска:
«Так как купцам эти пошлины несколько обременительны, ― продолжает рассказывать Олеарий, ― а с другой стороны, его величество король шведский желает брать лишь пошлину в 2 % при провозе товаров через Лифляндию к Нарве, то полагают, что большая часть торгового движения будет отвлечена от Архангельска и направится через Балтийское море в Лифляндию…».
От реформ и планов Петра плакала вся Россия, все ее сословия, все граждане ― от мала до велика.
«Великое посольство» не выполнило своей главной миссии: союзники для войны с Турцией не были найдены. Но, польский король намекнул: если Петру захочется повоевать со Швецией, то он не прочь подсобить. Дружить против Швеции согласились Дания и Саксония. Петр с жаром воспринял идею пробиться к Бал