Древние римляне понимали простые вещи (о них прекрасно знали греки): царская власть своей непредсказуемостью может поставить государство на край гибели; опять же, никому не хотелось терпеть безумные выходки тиранов. Они изобрели не самую худшую форму верховной власти: двух консулов, сменяющихся ежегодно. И вновь недоработка… «Однако скоро стало ясно, что при определенных обстоятельствах ради безопасности государства управление должно находиться в одних руках, у человека, который в течение некоторого времени обладает неограниченной властью и решения которого не могут быть обжалованы ни в одном органе», ― таковы выводы Уильяма Смита ― автора словаря греческих и римских древностей.
Первый диктатор был назначен в 501 г. до н. э., через девять лет после изгнания царей и установления власти консулов.
Народ, хотя и понимал необходимость чрезвычайной власти, но всегда относился к ней настороженно. Диктатор назначался консулами по решению сената на срок 6 месяцев в момент крайней опасности для государства. Однако настолько велика была подозрительность и даже ненависть римлян к должности диктатора, что все счастливцы слагали с себя полномочия гораздо раньше срока ― обычно после победы над врагом.
Самым знаменитым обладателем исключительной должности был Марк Фурий Камилл: в 403 г. до н. э. он был цензором, 6 раз становился трибуном с консульской властью, и, наконец, 5 раз занимал диктаторскую должность. Его почитали как национального героя и «второго основателя Рима».
В первый раз в должности диктатора Камилл взял этрусский город Вейи, который римляне осаждали 9 лет. Несмотря на всеобщую радость, сограждане заметили, что Камилл во время триумфа «проехал по Риму в колеснице, заложенной четверкой белых коней. Ни один полководец, ни до, ни после него, этого не делал, ибо такую упряжку считают святынею, отданною во владение царю и родителю богов».
Разгневанные римляне обвинили своего героя в присвоении добычи, присудили ему крупный штраф (не было принято во внимание, что Камилл накануне потерял одного из своих сыновей). Обиженный герой отправился в добровольное изгнание.
Его талант потребовался, когда Рим оказался в руках галлов, ― Капитолий стал последним пристанищем римлян и их органов власти. На сей раз Камилл строго соблюдал все формальности: «он сказал, что согласиться не прежде, чем граждане на Капитолии вынесут законное постановление».
Легитимизация диктатора затянулась: один храбрый воин проник через захваченный галлами Рим в Капитолий, там собравшийся сенат утвердил Камилла в должности диктатора, и затем гонец все тем же труднейшим путем понес весть вновь назначенному диктатору.
Пока совершалась процедура, у осажденных закончились продукты, и они вступили в переговоры с галлами. Военный трибун Сульпиций и вождь галлов Бренн пришли к соглашению, что завоеватели покинут город за выкуп в тысячу фунтов золота. Во время взвешивания галлы повели себя недобросовестно: они, сначала потихоньку, а потом и открыто наклоняли чашу весов. Римляне пытались возмущаться, на что Бренн отстегнул меч и бросил его на чашу с гирями:
– Горе побежденным! ― произнес галл знаменитые слова.
Как раз в это время у ворот Рима появился Камилл с войском. Он приказал убрать весы и золото, заявив при этом, «что у римлян искони заведено спасать отечество железом, а не золотом».
Камилл отвоевал Рим, разблокировал Капитолий после семимесячной осады и, наученный горьким опытом, пытался сложить с себя диктаторские полномочия. Однако сенат не разрешал этого делать, так как обстановка в стране была неспокойной. И такой парадокс был характерен для республиканского Рима: когда от единоличной власти пытались избавиться как отрицательный персонаж от ладана… Такой была власть закона и сила традиции в продолжении более чем четырехсот лет.
Диктаторская должность была ликвидирована в 44 г. до н. э. Марком Антонием. И наступила императорская эра ― где власть фактически ограничивалась лишь совестью правителя, которой катастрофически не хватало.
А как обстояло дело с высшей властью во Втором Риме? Любопытный момент: казалось бы, исследователи выяснили все подробности византийской жизни, но технология появления императоров так и осталась до конца неясной. Слишком уж различными были пути замещения престола. Императорами становились личности, казалось бы, менее всего достойные трона. Еще страннее было то, что эти случайные, часто необразованные простолюдины фантастическими деяниями поднимали империю на новый, более высокий уровень.
Прагматичные историки не могли допустить, что императоров византийцы вымаливали у Бога, и принимали всех, что посылало небо. Русские цари тоже считались помазанниками Божьими, но это всего лишь дань традиции, и всерьез подобное словосочетание не воспринималось. Только византийцы сумели постичь простую истину, что все известные земные способы замещения трона не гарантировали хорошего правителя. Впрочем, фатализм не мешал им при обустройстве империи руководствоваться разумом, а не ждать очередных чудес с неба. У них были и плохие императоры, потому что Бог не только помогает, но и учит. В конце концов, каждый народ имеет такого правителя, которого заслуживает.
Вот как описал византийское отношение к власти Андре Гийу:
«Все, что приходит свыше, зависит только от Бога, все, что происходит на земле ― от императора, единственного управителя земного дома ― византийского государства. Высшая магистратура, которую осуществляет император, не может быть выборной, потому что может привести на трон худшего из кандидатов, потому что народ не умеет выбирать, не может стать решающей и линия родства, потому что власть могут получить люди к ней неспособные и просто невежественные. Император, как пчелиная матка, получает власть по своему естественному происхождению, а значит, от Бога».
Западноевропейские государства со строгой феодальной иерархией и наследственной королевской властью удивлялись византийской императорской чехарде. Однако демократизация императорской власти и стала одним из важных факторов, обеспечивших Второму Риму необычайную живучесть. Обратимся еще раз к Андре Гийу:
«В Византийской империи в течение долгого времени доступ к власти был связан не с происхождением человека, а с качествами его личности, и скромное происхождение не было проблемой для успешного человека. Скорее наоборот, так как, например, можно было добиться славы, будучи выходцем из нижайших слоев. Не один император со скромным прошлым взошел на престол: Михаил II был необразованным наемником, сделавшим карьеру в армии, он был приговорен к смерти императором Львом V Армянином за мятеж, и его казнь была отложена из‑за празднования Нового года (802 г.). Василий I был крестьянином, а затем объездчиком лошадей на службе у знатного вельможи. Роман I Лакапин был также выходцем из крестьян, Михаил IV, до того как стать императором, был меняльщиком денег, как и один из его братьев, Никий, два других его брата были знахарями, а одна из сестер вышла замуж за конопатчика в порту Константинополя, ее же сын стал императором Михаилом V».
В XX в. человечество вдоволь посмеялась над принципами византийского общежития, ученые умы доказали полную непригодность консульской власти в Риме. На 1/6 части суши и вовсе было объявлено, что Бога нет, а человек сам кузнец своего счастья. На остальной части планеты все меньше уповали на Небо. Но оказалось, что человек не выковал себе счастья, а нажил одни только неприятности.
В XX в. человечество узнало, что такое истинная демократия, каждый дееспособный человек получил право избирать себе власть. Однако еще в 1930 г. испанский социолог Хосе Ортега‑и‑Гассет в книге «Восстание масс» призывал не радоваться такому положению вещей:
«Так как массы, по определению, не должны и не могут управлять даже собственной судьбой, не говоря уж о целом обществе, из этого следует, что Европа переживает сейчас самый тяжелый кризис, какой только может постигнуть народ, нацию и культуру. Такие кризисы уже не раз бывали в истории; их признаки и последствия известны. Имя также известно ― это восстание масс».
«Чушь какая‑то!» ― воскликнет борец за демократию. Однако… Именно эта самая демократия породила Муссолини; никто иной, как добропорядочные избиратели вручили власть Гитлеру. Книга Ортеги‑и‑Гассета оказалась пророческой, но, к сожалению, она не стала колоколом, издающим звон в момент наивысшей опасности.
Чем же опасна демократизация общества?
С ней коренным образом меняется значение человека «общего типа» ― имеющего общность вкусов, интересов, образа жизни, ― который и есть подавляющее большинство общества. Среднестатистические граждане ничем между собой не связаны, и, тем не менее, похожи, как братья: они «такие, как все», у них «все, как у других». Если раньше основная масса народа существовала где‑то на периферии, то теперь она в центре всех происходящих в обществе процессов. Количество переросло в качество, толпа, состоящая из обычных заурядных индивидов, почувствовала себя неодолимой силой.
Кроме серого однообразного большинства в обществе есть и меньшинство ― личности в силу врожденных или приобретенных качеств не похожие на толпу. Отличия могут выражаться в чем угодно: уровне интеллекта, состоятельности, цвете кожи, разрезе глаз, языке или даже диалекте, ― вплоть до предпочтения нетрадиционного секса. Идеальное общество ― это когда большинство и меньшинство мирно сосуществуют.
В одно, прекрасное не для всех, время массам начинает не нравиться, что рядом живут люди, которые чем‑то отличаются. Что будет далее? Ортега‑и‑Гассет в 1930 г. чувствовал дыхание неведомого зверя, который окажется германским фашизмом:
«Поэтому я полагаю ― предвосхищая то, что мы увидим далее, ― что политические события последних лет означают не что иное, как политическое господство масс. Старая демократия была закалена значительной дозой либерализма и преклонением перед законом. Служение этим принципам обязывает человека к строгой самодисциплине. Под защитой либеральных принципов и правовых норм меньшинства могли жить и действовать. Демократия и закон были нераздельны. Сегодня же мы присутствуем при триумфе гипердемократии, когда массы действуют непосредственно, помимо закона, навязывая всему обществу свою волю и свои вкусы».