– Отпевать надо было в церкви.
– Что ли, разница есть? – искренне вроде удивился. – Мне сказали, в больнице удобней. Оно и правда удобней. И дешевле.
Глаза навыкате, наивные. Неужели такой артист? Или правда не понимает, в чем его подозревают? Хотя – если Женино тело похитили – уж он об этом точно не знает.
Он потянулся за бутылкой:
– Давай выпьем. Ты портвейн? Или водки со мной?
Рот сложился в горькую складку. И тоска в глазах вроде совсем настоящая.
– Максим, – тихо спросила Таня, – ты нас на юг специально услал? Чтобы аппараты отключить без помех?
– Ясно дело. – Отпираться не стал. – Не хотел при Митьке. Вдруг бы какой разговор случайно услышал. И на похороны парню еще рано. – Махнул залпом рюмку, шумно захрустел огурцом.
– Зачем ты поторопился? Понятно, конечно, что шансов мало… Но хотя бы надежда была.
– И толку с той надежды? Мне доктора сказали сразу: один случай из миллиона. Из миллиона, понимаешь? А когда почти месяц в коме пробыла – вообще никаких вариантов.
– Ты смотрел фильм «Поговори с ней»?[7] – тихо спросила Таня.
– Слушай, – он снова начал багроветь, закипать гневом, – да достали вы уже! Кина насмотрятся и давай фантазии заливать! А в жизни – оно совсем по-другому. Шумахер в коме с тринадцатого года, лучшие врачи его лечат – и что? Ничего! Даже если очнется, это не он будет, а глубокий инвалид. Думаешь, Женька бы хотела такого? Чтоб Митя памперсы ей менял?
– Я поняла. Проще убить, чем ухаживать.
– Да ничего ты не поняла! – отмахнулся он. – Я, дурак, к тебе за поддержкой. А ты устроила судилище.
Он тяжело поднялся. Таня тоже вскочила, сложила руки в умоляющем жесте.
– Максим, давайте только Мите пока ничего не говорить! Он так верит, что мама вернется!
– Все равно ж узнает, – отмахнулся отец. И неохотно добавил: – Ладно. Поволыним. У меня тоже нет сил в глаза его жалобные смотреть.
Женя лежала, вся обвитая трубками. Аппарат ИВЛ тихонько жужжал, в окно заглядывала ущербная луна, освещала мертвенным светом заострившееся восковое лицо.
Вокруг койки стояли трое в белых халатах. Лиц в ночном полумраке не разглядеть, голоса приглушенные, словно сквозь толщу воды:
– Она мертва-а-а!
– Несомненно-о-о!
А потом вдруг рядом гроб. Почему-то белый, как для юной девушки. Руки в перчатках выдирают трубку из носа Жени, катетер из вены. Грубо перебрасывают тело в отороченный кружевами ящик. Она по-прежнему недвижима. Но на щеке – отчетливо виднеется слезинка.
Двое в белых халатах покидают комнату. Остается третий. И словно камера меняет общий план на крупный – теперь видно, что это женщина. Она молча стоит рядом с гробом. А когда шаги ее коллег затихают в коридоре, она хватает Женю за руку и кричит – отчетливо, громко:
– Ты хочешь жить?!
И видно: губы больной дрогнули. Затрепетали.
Женщина в белом склоняется ниже, кричит:
– Хочешь жить?!
И еле-еле слышный, как шелест крыльев бабочки, ответ:
– Да!
Данг позвонила, когда наутро Таня жарила Мите оладьи, и нервно спросила:
– Ты можешь сейчас говорить?
Сковородка шипела, проклятые оладьи растекались по сковороде вместо того, чтобы лежать аккуратными кругляшками. Мальчик сидел на кухне, с увлечением рисовал: конечно же, свою маму.
– Слушаю тебя, – нейтральным тоном сказала Садовникова.
– Помнишь Альонушка? Медсестру, которая нас в реанимацию пустила?
Таня опешила:
– Ну.
– Надо срочно к ней ехать. Ты можешь сегодня с работы уйти?
– Слушай, объясни ты, в чем дело!
– Нам надо немедленно с ней поговорить.
– О чем?
– Она знает, где Женя.
У Татьяны голова пошла кругом. И Митя кричит:
– Тетя Таня, оладьи горят!
Садовникова чертыхнулась, бросилась спасать и обожгла палец. А Данг продолжает требовать, да еще настойчиво так:
– Я уже из салона отпросилась. Но сама не справлюсь с ней поговорить. Помоги мне, пожалуйста. Во сколько у тебя получится к больнице подъехать?
Таня убавила огонь, отошла к окну, понизила голос:
– Данг! Какая больница! Мы же обещали Валерочке сначала все с ним обсуждать!
– Папа твой нас туда не пустит, – отрезала Данг. – А ехать – обязательно надо.
Любой серьезно захворавший россиянин стремится в столицу. Москва (как ни пытается мэр медицину «оптимизировать») марку пока что держит. Да и ресурсы несопоставимы. Но достаточно километров пять от Кольцевой дороги отъехать – уже начинаются палаты на восьмерых без удобств и шприцы за собственные средства. И если в столице клиники функционируют как единый, отлаженный механизм, то в провинции очень много зависит от главврача. Любые новации и усовершенствования питаются, в огромной степени, его энергией, неравнодушием и связями.
Человек слабый, непримечательный на таком посту не усидит. А на личностей сильных, к счастью, имеется досье.
Сразу после «совещания» с Таней и Данг Ходасевич позвонил одному из своих многочисленных учеников, и уже через полчаса в его почту шлепнулся файл.
Главный эскулап городской больницы Зареченска звался Томсон Эдвард Джеймс, ничего себе! Таня упоминала: тот под англичанина косит. Неужели настолько оригинал, что фамилию поменял? Или – вообще немыслимо – переехал в российский провинциальный город из Туманного Альбиона?
Все оказалось проще. Отец – англичанин. Фамилию свою сыну дал, но в свидетельстве о рождении прочерк, и гражданство у мистера Томсона имелось только российское. Мама – Прасковья Филипповна, всю жизнь прожила в Зареченске.
Эдвард окончил в Москве медицинский институт, ординатуру. Специализировался на терапии и неврологии, работал в крупных больницах. В клинической практике ничем особо себя не проявил, новаторских методик не придумывал, диссертации не писал. Зато в административной работе оказался неплох – в тридцать два года стал заведующим отделением. А семь лет спустя вернулся в родные пенаты – уже в статусе главного врача городской больницы. Держался на непростой должности больше пяти лет, выбивал из бюджета современные аппараты УЗИ, томографы, в корпусе еще позапрошлого века постройки ремонт смог провести, оборудовал всю территорию системой видеонаблюдения. Зато и пометки в прежде почти идеальном досье пошли косяком. Халатность, нецелевое расходование средств, аморальное поведение (интимная связь с медсестрой). Валерий Петрович умел читать между строк и вывод из изложенного сделал очевидный: Эдвард за свое детище, похоже, болеет. Прилагает все силы, чтобы в условиях ограниченного ресурса держать подвластную ему больницу на плаву, и не всем это приходится по нраву.
В Зареченск – как и во многие клиники Московской области – периодически наведывались трансплантологи. Как часто бывает, на одну официально оформленную посмертную донацию приходилось несколько жалоб: что «пациента угробили, чтобы разобрать на запчасти». По некоторым заявлениям проводились проверки, но действия врачей всегда признавали грамотными, а факты незаконного изъятия органов ни разу не подтвердились.
Мистер Томсон – опытный, осторожный администратор, и если Евгения Сизова действительно стала донором, все документы о том, скорее всего, присутствуют, и акт о смерти мозга тоже составлен идеально – на случай грядущих жалоб и проверок.
Но даже если выключить систему жизнеобеспечения поспешили, для того чтобы изъять сердце, почки, глаза и прочее – в могиле все равно должно лежать тело Сизовой. В чем смысл труп-то подменять?
Имелось у Тани искушение – Данг, вместе с ее предчувствиями, банально послать.
Толстушку-медсестру по имени Аленушка она прекрасно помнила. Душевная, сентиментальная тетя, под журналом дежурств на посту любовный роман прячет. Пожалеть, осудить злого мужа, поквохтать – вот ее потолок. Но участвовать в заговоре? Подменять в гробу тело?! Бред, натуральную ерунду массажистка несет.
Однако Данг (впервые за все время знакомства) не просила даже, но настаивала, и Татьяна в итоге решила: день все равно пропал, на работу ехать поздно. А посмотреть, как ведунья будет допрос проводить, любопытно. Поэтому договорились: через два часа встречаются у больничной проходной.
– Ты уже уезжаешь? – расстроился Митя. – А я маме пообещал, что сегодня все-все буду кушать. Даже если ты мне рассольник сваришь.
Да что они, сговорились все?
И Таня ляпнула:
– Мить, вот объясни, как это может быть? Мама твоя без сознания, ничего не видит, не слышит. Каким образом она может говорить про рассольник?
– Не знаю, – растерялся мальчик. – Но я сегодня прямо очень отчетливо ее видел.
– Видел?
– Да. Мама на моей кровати сидела.
– И во что была одета?
Митя без запинки оттарабанил:
– У нее такая темно-синяя пижамка. И в носу трубочка пластырем приклеена.
Таня наморщила лоб:
– Трубочку помню. Но когда я твою маму навещала, на ней была белая кофта. Больничная, застиранная, довольно сиротская.
– Не знаю. – Он беспомощно улыбнулся. – Сегодня синяя. И новенькая. Наверно, переодели.
Бред, бред какой-то!
Таня поняла, что ей хочется Митю обнять, и обругала себя за сентиментальность. Приняла официальный вид, церемонно пожала маленькую ладошку.
И поспешила на встречу с Данг.
К больнице приехала с запасом больше чем в полчаса. Но филиппинка уже нервно ходила у ворот. Таня посигналила ей, припарковалась, вышла.
Посещения разрешались только с пяти вечера, но охранники с удовольствием подрабатывали – пропускали всего-то за сто рублей (против столичной таксы в пятьсот).
Таня запоздало подумала: вдруг их фигурантка сегодня выходная – после, допустим, суточного дежурства? Но Данг заверила:
– Здесь она. Я чувствую.
Опять эзотерика. Таня спросила:
– О чем ты ее спрашивать хочешь?
Массажистка взглянула с удивлением: