прекрасный, кудряшки белые, носик точеный. Славянин и здоровенький, сразу видно. Самый ходовой товар.
Алевтина Гордеевна больше тридцати лет проработала в родильном доме и даже сейчас, когда ее деятельность заклеймили и права заниматься медициной лишили, считала: все она делала правильно. Только лицемеры говорят, что дети – божий промысел. Но на деле кому-то они даром не нужны, хотя Всевышний исправно посылает, а другие – воцерковленные, положительные во всех смыслах – головой о каменную стену биться готовы, чтобы родить, а не дают им.
И почему нельзя заниматься перераспределением, если от того всем хорошо?
Первый раз Алевтина Георгиевна поспособствовала, еще когда медсестрой работала в женской консультации. Была у нее подружка – на все готова ради наследника, только не получалось. А на прием как раз девчонка пришла. Студентка. Не местная. Срок двадцать шесть недель. Восемнадцать через месяц должно исполниться. Все умоляла, чтоб на аборт отправили, а когда узнала, что поздно, рыдала: только родителям не сообщайте!
А доктора, при ком Алевтина Георгиевна работала, очень вовремя к главному врачу вызвали. Остались они со студенточкой наедине, и медсестра предложила: на учет не вставать, ребеночка родить дома, сразу отдать в хорошую семью. Да еще и заработать на этом. Девчонка снова зарыдала – теперь от радости. И провернули – без всякого опыта – шикарную комбинацию. Для девицы квартирку сняли в пригороде, кормили, приглядывали. Подружка Алевтинина начала накладной животик носить, всем объявлять, что беременна, и срок уже приличный, а раньше молчала, потому что выкидыша боялась. Домашние роды прошли без сучка, без задоринки. Малыша у студентки сразу забрали, дали ей прийти в себя, малой денежкой вознаградили – и отправили восвояси. А подруга Алевтины ребенка зарегистрировала на себя. Давно уже взрослый – красавец, высокий, положительный! Мамку с папкой (считает, что родные) балует, путевки в санатории дарит.
Ну, и дальше, по мере сил, Алевтина Георгиевна продолжила творить богоугодные, как считала, дела. Иногда за деньги (хлопоты же, риск), а когда видела, что очень нужно людям – могла и бесплатно помочь.
Поступила в медицинский, окончила. Пошла работать в родильный дом. Со временем до главного врача доросла. И тут уже к делу подошла с размахом. Со всей страны к ней съезжались бесплодные дамочки с накладными животиками – оформляла их как беременных на последних сроках. А «кукушек» в крупном областном центре всегда хватало. Да и земля слухами полнится – стали из других регионов являться, просить-умолять: чтобы грех на душу не брать, в мусоропровод не выбрасывать, и новорожденное дитя – в хорошую, любящую семью.
Иногда случались накладки. Юная мать (родившая без документов) вдруг вцеплялась в младенца, отказываясь с ним расстаться. Или приемные родители (Бог таким судия) обнаруживали у ребенка наследственные пороки и приходили сдавать обратно. Но Алевтина Гордеевна всегда заранее предчувствовала возможный скандал, старалась, чтоб шито-крыто. Специальный родительский резерв формировала – таких, кто готов любого ребеночка взять, не обязательно идеально славянской внешности и абсолютно здорового. Щедро прикармливала коллег. Водила дружбу с городским начальством.
Но все равно настал день, когда налаженный и всем удобный бизнес рухнул. В стране ж с настоящими преступниками бороться боятся – куда проще хорошее дело порушить.
Алевтину Георгиевну обвинили по нескольким уголовным статьям (мошенничество, подделка документов, торговля людьми). Впаяли шесть лет. Медициной запретили заниматься пожизненно.
Передачи слали чаще всех те, кто стал благодаря ей счастливыми родителями.
Отсидела четыре с половиной. В родной город, конечно, не вернулась. Ткнула пальцем в первое попавшееся место на карте – оказался Донской. Купила на невеликие сбережения квартирку. Теперь смотрела телевизор. От скуки и ненужности стала выпивать. В последнем слове на суде (как велел адвокат) она говорила, что глубоко раскаивается. Хотя считала: все правильно делала. И те, кто ее преступницей называл, – обычные лицемеры.
Во время следствия Алевтине Георгиевне сулили золотые горы, если будет сотрудничать. Но она изворачивалась как могла – лишь бы не выдать тех, кто на нее положился. И девчонок, детей продавших, покрывала, и родителей приемных. Получила в итоге лишний год к сроку. Но за то, чтобы жить с чистой совестью, – цена не великая.
Ее и журналисты пытались раскрутить, и с телевидения редакторы – за жареные факты хорошие деньги сулили, но даже мысли не приходило ради небольшой выгоды чью-ту жизнь разрушить.
Зона тем более научила: молчать – всегда надежнее. Но в партизанку не играла (допросчиков такое еще больше злит). Куда проще прикинуться бабкой в маразме. Сильно пьющей и недалекой.
И когда к ней мужик подвалил (глаза цепкие, полицейский или чекист), стал выспрашивать про девушку, что из Москвы приезжала, Алевтина Георгиевна стояла насмерть. Не знаю, не видела, не помню. Не было у нее никаких гостей. И не разговаривала ни с кем. А что там соседям показалось – ей неведомо.
Таня опасалась: Митя насторожится. Или испугается. Но когда спросила, где мамин телефон, мальчик хитро улыбнулся:
– А как ты думаешь?
– Наверно, у папы.
– Был у него, но я похитил.
– Зачем?
– Как зачем? Папа его выключил и бросил в ящик. Но это ведь неправильно! Когда мама поправится, ей захочется сразу всем позвонить! Нельзя, чтобы телефон был разряженный. А у меня как раз розетка есть секретная, под кроватью.
– Ты молодец, – с искренним восхищением похвалила Таня. – Очень предусмотрительный. Но телефон нельзя все время на зарядке держать.
Он округлил глаза:
– Почему?
– Электрический прибор. Перегреется. Или вообще взорвется.
– Я его щупал. Он даже не теплый.
– Все равно может случиться системный сбой, – с умным видом сказала Татьяна. – Информация сотрется.
– Пойдем, вместе проверим?
Зашли в спальню, Митя шустро юркнул под кровать, предъявил ей аппарат:
– По-моему, с ним все в порядке. И заряд сто процентов.
– Когда стирается память, сразу не поймешь. Включи, посмотрим.
У нее самой телефон открывался по отпечатку пальца. А что у Жени? Распознавание лица? Пароль, пин-код?
Митя пробудил мобильник, гордо сказал:
– Видишь, работает. И шифр я знаю. Это год моего рождения.
Ввел четыре цифры, продемонстрировал:
– Все норм! Память тоже на месте.
– Значит, повезло. Но на зарядке не держи его больше.
– Хорошо, Таня, – послушно кивнул мальчик.
Он выключил аппарат и засунул его в ящик комода, под груду разномастных носков.
Садовникова подошла поглядеть, хихикнула:
– Ничего себе бардак!
Митя серьезно ответил:
– Потому что наша стиральная машина берет плату за стирку.
– Это как?
– Один носок всегда исчезает. А иногда даже два.
– Ты клеветник. – Таня ловко выудила из вороха два одинаковых, свернула вместе. – Вот еще пара!
– Ой, правда. – Он вздохнул: – Очень скучно носки сортировать. А папа говорит, что теперь больше некому.
– Могу тебе помочь.
Таня вывалила всю кучу на пол, но прибежал Арчи, похитил один, унес. Погнались, отобрали, пес мигом схватил второй. Митя хохотал, Таня тоже. И почему у них в офисе считается, будто дети – зло? С грудничками, наверно, морока. А когда уже подрощенный да неглупый – очень даже мило.
Кое-как разобрали ящик. Потом погуляли, пообедали покупной пиццей (воспитательницей Таня побыть не прочь, но кухарская работа радости не доставляла). Митя начал зевать.
– Сказку и вздремнуть? – предложила Садовникова.
Но тут зазвонил телефон. Номер незнакомый. Таня хотела проигнорировать, но мальчик с укоризной сказал:
– А вдруг что-то важное?
– Как скажешь, шеф.
И весело отозвалась:
– Але.
– Татьяна? – Мужской голос, приятный, обволакивающий, смутно знакомый. – Это Денис. У вас есть для меня пара минут?
– Э… да.
Женин возлюбленный. Она опасливо покосилась на Митю.
– Хотел вас о помощи попросить. Женя по-прежнему в коме. Но есть и хорошие новости. Стали проявляться минимальные рефлексы, даже глаза открывала один раз. Викентий Ильич считает: ей сейчас очень нужны положительные эмоции. Вот я и подумал… может быть, привезти к ней сына?
– Одну минуту.
Садовникова улыбнулась мальчику:
– Извини. Это по работе. Сейчас приду.
Она убежала в дальнюю комнату, закрыла за собой дверь, сказала вполголоса:
– Денис, вы с ума сошли? Он же отцу проболтается! Представляете, что начнется тогда?
Голос заледенел:
– Это оправданный риск. Вы понимаете, что Женя может в себя прийти, если голос Мити услышит? Как можно не использовать такой шанс?! Семь лет, практически взрослый человек. И Женин сын. Мы сможем его убедить, чтобы держал язык за зубами.
– Ну… не знаю.
Татьяна уже сама запуталась, кто хороший парень, а кто преступник. Максим, поспешивший убить и похоронить жену, – конечно, сволочь. Но Денис тоже хорош – похитил человека, организовал подмену тела. А они все (включая щепетильного Валерочку) авантюриста покрывали.
– Таня, поймите! Мне самому не хочется ребенка втягивать. Но для Жени это безумно важно сейчас. И Мите мы травмы не нанесем – он ведь считает, что мама жива.
– Мне надо посоветоваться.
– Даже не пытайтесь. Ваш отчим будет против. Но это я – не он! – Женькина половинка. Я пытаюсь ее спасти и вижу, что другого выхода нет. Таня, – голос дрогнул, – вы ведь тоже по духу авантюристка, я сразу понял. Пожалуйста! Войдите в мое положение! Помогите!
Странно слышать отчаяние – в голосе сильного, уверенного в себе, богатого мужчины.
Он искренне верил: Митино присутствие пробудит Женю. И спорить с ним было сложно. Пусть мальчик может проболтаться. Но в сравнении даже с крошечным шансом вернуть его маму к сознательной жизни все возможные скандалы – ерунда.