Он обернулся к Ивану:
– Можете не оправдываться. Я читал материалы дела.
– Это все было… очень давно. Еще до Дениса, – хрипло сказал спецназовец. – Когда Женя ушла к нему, все кончилось. Я ее из своей жизни вычеркнул.
– Она приезжала к вам. Помогала деньгами. Вы ее принимали. Она с вами советовалась, жаловалась на жизнь. Вы знали о многих ее проблемах. Внимательно ее выслушивали, но в душе таили зло. И терпеливо ждали, когда у вас появится шанс ей воздать – за то, что предала, перестала работать с вами – и ушла к Денису. Она ведь не родная кровь вам. И вы никогда не считали ее дочерью. Сначала ставили над ней эксперимент, превращали в Никиту́. А потом – просто использовали. Кто вы, кстати, по профессии, Иван Андреевич?
– Какая, на хрен, разница?
– Вы хотели стать врачом, но смогли только фельдшером. Медициной – продолжали интересоваться. И, конечно, знали обо всех Жениных болячках. Она сама консультировалась с вами, и вы ей даже назначали лечение. Тот же диклофенак, к примеру.
Ходасевич обернулся к его жене:
– Вспомните, пожалуйста, самый последний день, когда она была здесь. Перед тем как уехать, дочка пила с вами чай. Кто его наливал?
Женщина побледнела:
– Ва… Ванька. Я еще удивилась: он кухни сроду не касается!
– В крови у вашей дочери обнаружили вардарин, – тихо сказал Ходасевич. – Это не яд. Рецептурный лекарственный препарат, его применяют, когда есть риск возникновения тромбов. Вардарин не имеет вкуса или запаха. Его прием без назначения, в большой дозе может спровоцировать инсульт. Особенно в сочетании с диклофенаком, который принимала Женя. По совету, я так понимаю, вашего мужа. А еще, полагаю, он знал, что у Жени повышенное давление. У вас ведь имеется тонометр?
– Это бред! Вы ничего не докажете! – взвился инвалид.
Но Ходасевич по-прежнему обращался только к его жене:
– Я и не буду ничего доказывать. Просто хочу, чтобы вы понимали роль вашего супруга в Жениной болезни и смерти.
Она схватилась за сердце:
– Нет. Не может этого быть! Ванька… Ванька ведь ей мерил давление, когда однажды совсем бледненькая приехала. Но сказал, что все хорошо.
– Врачи предполагают: у Жени была гипертония. На планете этой болезнью страдает почти миллиард. И почти половина о своем диагнозе не ведает. Какое у вашей падчерицы было давление, а, Иван Андреевич?
– Идеальное! Сто двадцать на восемьдесят.
Но глаза бегают, губы дрожат.
Его жена побледнела и резко вскочила. Таня бросилась к ней, но женщина с неожиданной силой ее оттолкнула. Метнулась к мужу. Со всей силы ударила по лицу.
Ходасевич дождался второго удара и оттащил женщину. Потом обернулся к Ивану:
– Где деньги?
Тот шмыгнул разбитым носом:
– У Женьки в комнате. В тайнике. Я их хотел… этта… Митьке отдать, когда вырастет.
– Хотел бы отдать – счет бы открыл на его имя, – сурово сказал Ходасевич. И приказал: – Веди. Показывай.
А пока мужчины отсутствовали, потрясенная Таня капала сердечное лекарство Жениной маме.
Заявлять в полицию несчастная женщина категорически отказалась:
– Позор-то какой! Не хочу на старости!
Но с мужем обошлась решительно:
– Манатки собирай – и прочь!
Таня не совсем понимала, как инвалид сможет исполнить приказ. Но, видно, имелась неплохая боевая закалка. Подобрался. Пристегнул протез. Собрал рюкзак. Вызвал такси и отбыл. Поспешно. Очень поспешно.
Женина мать отчаянно рыдала:
– Как я могла быть настолько слепой!
Таня и Валерий Петрович отвели ее в спальню. Женщина попросила подать дочкину фотографию, поливала ее слезами. У Садовниковой чесался язык перейти наконец к хорошим новостям, но отчим шепнул:
– Молчи.
Поманил в коридор, строго велел:
– Не торопись. Она не переживет, если потеряет ее второй раз.
Вернулись в спальню. Женина мать продолжала всхлипывать. Бормотала бессвязно:
– Ой, дура, какая я идиотка! Иван-то с Женькой, когда она к Денису ушла, рассорились в пух. И даже потом, после свадьбы ее, почти не общались. А где-то этой весной помирились вроде. Как раньше, уединялись в ее комнате. Что-то обсуждали. Я радовалась. А она… А он…
Женщина вскинула заплаканные глаза:
– Эти деньги. Десять миллионов проклятых… их обязательно вернуть надо! Тому, у кого украли их.
– Мы позаботимся об этом, – пообещал Валерий Петрович.
Елена Симеонова давно создала – и активно использовала – собственный психотерапевтический метод. Даже самое горькое событие нужно обращать в повод для пиара. Убиваешь таким образом сразу двух зайцев: когда занят по горло, тоска сама собой рассеивается. А количество подписчиков-почитателей стремительно прибавляется, то есть еще и выгоду извлекаешь.
Имидж успешной, красивой, богатой – это хорошо, его Елена тоже использовала. Но прекрасно знала, что российский менталитет куда больше несчастненьких любит. Кто пострадал, накосячил – и теперь глубоко раскаивается. Поэтому и всякие зэковские песни популярны, и «Преступление с наказанием» не устают снимать-переснимать, в театрах ставить.
Наивный обвинитель Денис только то, что на поверхности, видел. Небось уверен: сбежала за границу, дрожит, от правосудия прячется. А Елена тем временем – в красивых декорациях Индонезии – готовила эффектное покаяние.
И выстрелила одновременно – во всех социальных сетях. «Залила» подкаст, ролик на YouTube. Выложила информацию на своих форумах и во всех мессенджерах.
Она не называла имени сына, но честно, со слезами на глазах, рассказала, как в двадцать три года допустила нежеланную беременность. Переживала, но убить нерожденного ребеночка не смогла – благо, нашла возможность анонимно передать его в хорошую семью. А потом случайно встретила кровиночку, начала следить за его жизнью и опять переживать.
– Мой сын растет в хорошей, любящей, богатой семье. И я не хотела разрушать его жизнь, делать несчастными приемных родителей. Просто иногда ездила в места, где мой сын бывает. Наблюдала за ним. Представляла, что мы вместе. Я никому не делала зла. Но в июне на меня вышла шантажистка. Она выяснила, как зовут моего ребенка, и грозилась все рассказать ему, если я не заплачу десять миллионов. Я долго думала, как поступить, и решила: самое мудрое – ответить на зло добром. Вы знаете, что я не придаю большой цены деньгам. Я дарю вам, мои любимые подписчики, подарки. Путешествия, шубы. Даже квартиры. Я могла бы заявить на вымогательницу в полицию, но решила выбрать другой путь. И подарила ей десять миллионов. Просто подарила. Пусть питает этими деньгами свою злобу.
Виртуальный – да и реальный – мир почитателей Симеоновой взорвался комментариями. Елене слали сердечки, букеты и слезки. Ею восторгались. Перед ней преклонялись. Подписчики дружно требовали назвать имя подлой шантажистки, грозились объединиться и стереть ее с лица земли.
Но Симеонова упорно отвечала:
– Пусть ее судит Бог.
Про трагедию девочки Лиды, смерть Жени Сизовой и уж тем более давнюю историю – как Симеонова странным образом развела пенсионера на наследство и вскоре тот скончался от инсульта, – нигде, разумеется, не упоминалось.
На свет явилась лишь красивая, лакированная, причесанная часть печальной истории. И тщательно срежиссированное покаяние вознесло блогершу на немыслимые высоты.
Число тех, кто ее поддерживает, гордо сообщила Симеонова, за сутки увеличилось вдвое.
Татьяна искренне возмущалась:
– Вот хитрая гадина!
Валерий Петрович усмехался:
– Не придирайся. Добрая женщина. Действительно – десять миллионов подарила, назад не требует. Митино свидетельство о рождении у тебя?
– Да.
– Сходи в банк, открой на его имя счет. Хочешь, в рублях, или в валюту переведи, как считаешь надежнее. А потом летите уже на юг. Сентябрь на носу.
– Валерочка, – вздохнула Таня, – а что дальше-то делать? Надо ж определяться. С кем Митя жить будет? Куда в школу пойдет?
– Летите пока. Отдыхайте. Жизнь сама все на места расставит.
Женя
Облака все гуще, с каждым днем сложнее сквозь них пробиваться. Когда с парашютом прыгала, пролетала насквозь за секунды. А в ее другом мире они плотные, душные. Пахнут ватой и почему-то кашей из детского садика. И как попадаешь в них – сразу воспоминания. И картинки все дальше и дальше сдвигаются, отматываются в обратном порядке. Ей тридцать. Двадцать пять. Пятнадцать. Сегодня до школьного урока физкультуры скатилась. Им всем по семь лет. Девочки плачут, не могут удержаться на канате. А она легко забирается на самый верх, еще и раскачивается. Учитель нервно орет, чтобы слезла, а мальчишки в восхищении подвывают.
Но она не давала воспоминаниям окончательно себя засосать. Отгоняла их. Всю энергию отдавала, чтобы вернуться в настоящее. Увидеть то, что происходит сейчас.
Иные картинки с земли – например, собственные вроде как похороны или Максим в постели с любовницей – совсем равнодушной оставляли.
Зато когда Митина опекунша смогла найти десять миллионов, отнесла их в банк и положила на имя сына, у нее слезы полились. В настоящей, земной жизни.
Слышала, как Денис врача зовет. И его ласковый голос:
– Женечка, ну не плачь, милая! Все хорошо будет! Ты скоро проснешься!
А облака все гуще и гуще, давят грудь, сжимают.
В кровь потекло лекарство, краски поблекли, она куда-то провалилась.
Пришла в себя – облака совсем ее заковали. Горло перехватили, дышать все сложнее. Но сделала отчаянное усилие – и смогла их раздвинуть. Увидела, как в крошечное окошко: Митя на пляже сидит. Рядом, в пивном пластиковом стаканчике, огромный крабище. Сынуля ему палец протягивает, краб клешней клацает, Митька отдергивает руку, хохочет.
Море пенсионерское, тихое. Женя такое никогда не любила.
А вот и Арчи, грызет-терзает свой мячик. Молодцы. Пса взяли и его любимую игрушку тоже.