Такое дело следовало перекурить. Хотя врачи давно запретили, но иногда можно позволить. Особенно после того, как с честью выполнил задание государственной важности. Еще час назад владелец старень-. кой «шестерки» ни за что бы не поверил, что способен на дикой скорости мчаться по центру города, нарушая все мыслимые правила движения.
Дмитрий в несколько прыжков поднялся на третий этаж и на миг замер перед высокой двухстворчатой дверью. Помедлил. Нажал на кнопку звонка. Прислушался.
Снова позвонил – более настойчиво. Внутри было тихо. «Идиот! Кретин!»
Он выхватил табельный «Макаров» и выстрелил в замок. Звук выстрела гулко разнесся по парадной. И словно в ответ Из-за двери послышался крик. Он звучал неясно и резко оборвался.
Дмитрий, разбежавшись, пнул дверь ногой, и та, лишенная замка, издала скрежет. Затрещал дореволюционный дуб, и дверь распахнулась. Дмитрий был в прихожей.
Сколько раз в мечтах он стоял тут, робко протягивая букет цветов… Думал ли он, что его появление будет вот таким. Расположение комнат помнилось наизусть – хотя он был тут всего раз лет десять назад. Но сейчас было не до сентиментальностей. «В спальне, – подумал он, влетая в квартиру. – На кухне», – принял решение, влетев.
Дмитрий распахнул кухонную дверь и замер. На полу лежала Штопка. Ее ноги, обтянутые голубыми джинсами, беспомощно вытянулись на полу, блузка и лифчик разорваны, но рука прикрывает обнажившуюся грудь. Лицо ее белее бумаги, только из небольшой ранки под левым ухом подтекает кровь. И повсюду следы борьбы – перевернутые табуретки, фарфоровые осколки, разлитый кофе… Тут же валялся хозяйственный нож – японский самозатачивающийся, с зазубринами. Чуть подальше – рваная золотая цепочка с рубиновой каплей.
Чтобы рассмотреть это, Самарину понадобились доли секунды. Он понял – убийца не стал дожидаться, пока выстрелом откроют замок. Он спрятался в прихожей, когда Самарин позвонил, и теперь его уже нет в квартире.
Самарин бросился в комнату, выходившую на улицу, и распахнул одну из створок эркера. Синяя «шестерка» все еще стояла на противоположной стороне.
Пенсионер не успел докурить сигарету.
– Эй! – крикнул Дмитрий. – В «Жигулях»! Сбейте его!
Водитель медленно открыл окно.
В этот миг дверь парадной хлопнула и появился убийца. Он наискось пересек узкую 2-ю линию и скрылся в направлении Большого.
– Я вас слушаю! – крикнул водитель «шестерки».
– Поздно, батя.
Самарин закрыл окно и склонился над Штопкой. Господи, неужели… Или жива?
Он никогда не отличался впечатлительностью. Он не падал в обморок от вида крови и не выдумывал романтических историй. Обычный парень, может, немного замкнутый. Поэтому все так удивились, когда он упал в обморок в Кунсткамере. В тот год конец мая выдался жарким, хотя, как это водится в Питере, первого июня повалил снег. Но в двадцатых числах стояла африканская жара, не вязавшаяся с едва распустившейся листвой. Последнее занятие по анатомии Нина Савельевна решила провести в Кунсткамере – для обоих параллельных классов.
Учебный год кончался, предстояли экзамены за восьмой класс, настроение было радостным и немного тревожным. Классы распадались – ребята расходились по техникумам, ПТУ, училищам. Начиналась новая жизнь, А сейчас все весело шли по Университетской набережной, вдыхали прохладный ветер с Невы, смеялись и болтали, высмеивая неуклюжую походку Нины Са-вельевны.
И он не подозревал, что судьба ждет его вот тут, за углом. И такая, какой не пожелаешь никому.
А пока он идет и углом глаза следит за Ленкой Штопиной из параллельного класса, по прозвищу Штопка. И кажется, что нет на свете девчонки красивее ее. У Штопки рыжие пушистые волосы, пронзительно-голубые глаза и белая-белая кожа. А как она смеется! У нее яркие, чуть припухшие губы и блестящие жемчужные зубки.
А на шее бьется еле заметная голубая жилка. И хочется прижаться губами к этим губам и целовать, целовать…
– Первым экспонатом Петровской кунсткамеры было чучело теленка с двумя головами, – раздался скрипучий голос Нины Савельевны. – Штопина, будь посерьезней. Не вижу ничего смешного.
Восьмиклассники вошли под темные своды музея. Откуда-то сверху на них поблескивало перламутровыми глазами оскалившееся чудовище, деревянная шаманская птица парила на столбе.
– А сейчас мы увидим знаменитое анатомическое собрание.
Вслед за Ниной они пробежали по залам, где за стеклянными витринами вели свою статичную жизнь манекены, и оказались в круглом помещении, где на полках с пола до потолка стояли банки, заполненные прозрачной жидкостью. Там были заспиртованы уродцы – младенцы со сросшимися головами, циклопы с единственным глазом посреди лба, сиамские близнецы, «русалки», лишенные ног, вместо которых у них росло нечто, столь же мало напоминающее и ноги, и рыбий хвост.
Он и не думал смотреть на эти банки, потому что рядом с ним оказалась Штопка. Она стояла так близко, что он мог уткнуться носом в ее рыжие пушистые волосы. И вдруг он почувствовал запах. Сомнений не было – от нее. Это был запах женского пота, но не только. К нему примешивался другой компонент, который и заставил его вздрогнуть всем телом. От Штопки пахло кровью. Не свежей, какая льется из пореза на пальце, а тайной и темной женской кровью.
У него потемнело в глазах, стало противно и одновременно сладко. Прозвенел колокольчик неотвратимой судьбы. В следующий же миг ударил набат.
Штопка повернулась к нему, глаза ее были расширены от ужаса, а тоненькая голубая жилка на шее забилась сильнее обычного. Она прошептала:
– Посмотри, какой уродец.
Он взглянул туда, куда она показала глазами, и увидел ребенка, девочку, голова которой была свернута набок, а незаросшая брюшина открывала внутренности. Он дернулся, и внезапно ему захотелось сделать то же самое со Штопкой – схватить ее за горло и надавить на бьющуюся жилку, чтобы ее голова была вот так безвольно и неестественно свернута набок, а запах крови стал еще сильнее. И чтобы это была настоящая алая кровь. Он отвел глаза от банки с уродцем, снова повернулся к Штопке и теперь не отрываясь смотрел на ее белую шею. Вонзиться в нее зубами, и тогда будет не только запах, но и вкус. Это ощущение сделалось таким отчетливым, что он почувствовал во рту вкус крови. Все его тело напряглось, он уже почти не контролировал себя.
– Ты что так смотришь? – раздался испуганный голос. Штопка. Мелькнули ее рыжие волосы, в глазах потемнело, и он провалился в пустоту.
Очнулся он на музейной лестнице. Рядом суетилась учительница, а Штопка обмахивала его свернутой газетой. Когда он открыл глаза, она облегченно сказала:
– Ну и напугал ты меня… Вот уж не думала, что ты такой слабонервный.
Он попытался улыбнуться, но не смог. Только пробормотал что-то нечленораздельное и отвернулся. Было неловко. Трусы изнутри промокли.
– Лена, Леночка! Штопка! – Дмитрий склонился над ней и понял, что она жива. Он все-таки успел. Ее веки слабо дрогнули.
– Леночка, ты жива? – бессмысленно спросил он.
Она еле заметно качнула головой – на большее не было сил.
– Ты подожди чуть-чуть, мне обязательно надо позвонить. Я сейчас.
Он бросился к телефону и набрал номер «Эгиды».
– Попросите Дубинина, пожалуйста. Осаф Александрович, узнали? Ага, получили. Есть пальчики? Я догадываюсь чьи. Да, именно он, судмедэксперт Александр Попов. Он только что был здесь. Вторая линия, четыре. Ушел в сторону Большого проспекта. Скорее всего еще где-то на Васильевском острове. Перекройте мосты. Что? Уже сделали? Нет, даже не страшно, просто очень грустно. Мы ведь учились в одной школе, только в параллельных классах.
Тот день стал поворотным. Пока ехали из Кунсткамеры домой, ему стало скучно, будто настали сумерки. На Штопку он больше не смотрел, а если она и попадала в поле зрения, скользил по ней равнодушным взглядом.
Так прошло три дня, а на четвертый ему приснился сон. Снилась Штопка. Она была и похожа, и не похожа на себя. Лицо ее было не белокожим, а зеленоватым, как у уродов из банки. И только глаза светились синеватыми огоньками. И еще во сне был запах. Тот самый – запах тайной женской крови. Только теперь он был во сто крат сильнее. Он удушал, сводил с ума. Штопка приблизилась, и теперь Санька отчетливо видел на ее бледно-зеленоватой шее бьющуюся жилу. И по ней текла кровь. Санька прижался к ее телу, которое оказалось холодным как лед, и впился зубами в сосуд на шее. Рот наполнился соленым вкусом крови. Штопка закричала, и вслед за ней закричал он сам.
И проснулся.
Вкус крови во рту не проходил. Он вылез из постели и пошел в ванную. Из зеркала, висевшего над раковиной, на него смотрело лицо, которое в первый миг испугало. Он был бледен – как девочка из его сна, а из губы сочилась кровь. «Во сне прикусил, – понял он. – Наверно, потому и приснился этот кошмар». Но он лгал себе. Потому что сон не был кошмарным. Ему не было ни страшно, ни противно. Напротив, он испытал сильнейшее потрясение, и трусы снова оказались мокрыми. Ничего подобного он никогда не испытывал. Смерть с последующим воскрешением.
«Сладкий кошмар» – так потом сам для себя назовет это состояние доктор Александр Попов.
Теперь старший следователь на миг мог стать Димкой Самариным. Нужно оказать ей первую помощь. Что успел сделать этот подонок?
– Лена! Леночка! Ты меня слышишь? Ее веки дрогнули, она открыла глаза.
– Дима, – тихо прошептала она.
– Я сейчас вызову «скорую».
– Не надо… Он ничего не сделал, напугал только… И я ударилась, когда упала, потом почти ничего не помню. Как ты узнал?
– Почувствовал… Рассчитал… Потом расскажу.
– Хорошо.
Он помог ей сесть.
– Прости, что так все.,. – Она улыбнулась. Ее вишневые губы были сейчас бледными, едва розовыми, и оттого она казалась эльфом, почти воздушным существом. – Все представляла себе, что будет, если ты придешь. Но никогда не могла подумать, что это будет вот так. – Она дрожащей рукой обвела разгромленную кухню.