Я бросила смущенный взгляд на Сержа – он сосредоточенно рассматривал свои руки.
Мы неловко молчали, глядя на лежащую перед нами сырную доску.
Но тут Серж нарушил молчание:
– Я соглашусь с Рэем. То, что Элла делает в Париже, – замечательно. У нас не так просто найти работу при нашей безработице, а у нее сразу две. И она становится экспертом по сыру. Во Франции это très important. – Мама с удивлением слушала, как Серж оправдывал мою здешнюю жизнь. – Если вы сможете понять любовь французов к сыру, вы по-настоящему поймете французскую душу.
То, что я не умела облечь в слова, он смог убедительно выразить даже на чужом для него английском. Я с облегчением улыбнулась ему, надеясь, что он поймет, как я ему благодарна. Он полон сюрпризов, этот человек!
Мама удалилась в ванную и, когда вернулась, уже немного успокоилась, слава богу. Наконец мы занялись сыром, и Серж с энтузиазмом объяснял нам тонкости вкуса разных сортов. Все снова было нормально.
Чудесным образом дальше ужин прошел без сцен, и мама рано отправилась спать, сказав, что у нее слипаются глаза.
Я пошла на кухню готовить для Сержа кофе. Вскоре туда заглянул Рэй.
– Не огорчайся из-за слов мамы, милая, – сказал он и стал мыть в раковине большие винные бокалы и узкие «флейты» для шампанского своими большими, мозолистыми от садовых работ руками.
– Ой, я не переживаю, – ответила я. – Просто мне не понятно, почему она так критически судит мою здешнюю жизнь.
Рэй немного помолчал, словно прикидывая, как бы лучше ответить.
– По-моему, иногда она беспокоится, что ты свалишь с концами, как твой отец. Ну, знаешь, как человек бросает своих любимых, когда перед ним появляется что-нибудь более интересное.
Тут я все поняла. Мне просто никогда не приходило это в голову. Мама беспокоилась, что я брошу ее, как бросил когда-то мой отец. Я удивилась, что Рэй знал так много об этом, ведь мама не так просто открывается человеку.
– О, конечно, – кивнула я.
– Знаешь, она считает, что ты молодчина, – сказал он, немного помолчав.
– Я знаю.
– Я тоже так считаю, – добавил он.
– Спасибо, Рэй.
– Ну, я оставлю вас, молодежь, – махнул рукой он и пошел пожелать доброй ночи Сержу и поблагодарить его за сыр.
Я принесла в гостиную кофейник, две чашки и бутылку бренди. Слава богу, наше праздничное винопитие за ужином устранило стеснение и неловкость. И сейчас мне казалось совершенно нормальным выпить на ночь стаканчик чего-то крепкого с моим торговцем сыром.
– Все нормально, Элла? – уточнил он, когда я села рядом с ним на диван.
– Конечно. Рождество – всегда подходящее время для семейных споров, верно?
– Прошло много времени с тех пор, как я этим занимался, но я хорошо это помню.
– Ох, прости. Я не хотела показаться бесчувственной.
– Нет, все в порядке. Я единственный сын, а мои родители уже умерли. Такова проблема маленьких семей. Но мне повезло: у меня есть хорошие друзья – хотя теперь все обзавелись детьми и уехали из Парижа в провинцию.
– Друзья – это семья, которую мы выбираем сами, – вставила я.
– Какая замечательная мысль, – одобрил Серж, словно я первая облекла эту идею в слова.
– Похоже, твоя мама и правда скучала по тебе в Австралии, – добавил он. Я отметила, что мы незаметно перешли на «ты».
– Я тоже скучаю по ней, но я приехала сюда на год и хочу получить максимум от моей жизни в Париже. Мне не нужно, чтобы меня осуждали за решения, которые я принимаю.
– Ты приехала только на год? – удивленно спросил Серж и даже выпрямил спину.
– Угу, я тут по годовой визе.
– Ох, как жалко. Париж тебе к лицу, – вздохнул он и снова откинулся на спинку дивана.
Я сделала большой глоток бренди, упиваясь мечтой о том, что я стану парижанкой.
– Может, ты найдешь повод остаться тут подольше, – добавил Серж с лукавой усмешкой.
– Что ж, скрещу пальцы, – отозвалась я, думая о Гастоне, и лишь потом задумалась, что мог иметь в виду Серж.
Серж ушел за полночь, когда мне и самой стало казаться, что я только что прилетела из Австралии. Он пожелал мне счастливого Рождества и поцеловал на прощанье в обе щеки, ласково держа за плечи. Его шерстяное пальто было мягким и уютным, и под светом рождественской гирлянды в квартире я могла бы часами стоять, уткнувшись в него. Перед уходом он задержался на мгновение, словно хотел что-то сказать.
Беспокоясь, с чего бы это, я торопливо поблагодарила его за то, что он пришел, и тоже пожелала счастливого Рождества, добавив, что скоро зайду в его fromagerie.
Несмотря на усталость, мне не спалось. В моей душе спиралью нарастало смущение из-за слов Рэя. Я была в шоке, что мама могла приравнять мой отъезд из Австралии к поступку отца, бросившего нас и уехавшего в Америку. Мои намерения были совсем другими. Я не пыталась сбежать от ответственности; просто у меня был идиот-бойфренд, который бросил меня, чтобы «искать себя». В этом я была противоположностью моему отцу. Я в прошлые годы честно пыталась остепениться и наладить жизнь с Полом, а он меня кинул.
Хотя Рэй очень осторожно упомянул моего отца, я не знала, рассказала ли ему мама все, что могла. Зная, как сдержанно она всегда говорила на эту тему, я предположила, что Рэй, вероятно, сложил по кусочкам многое, что происходило до того, как он со своим чик-чик-секатором выплыл на нашу семейную сцену. Возможно, он был не таким простаком, за какого я его приняла поначалу.
Наутро нам с мамой было чуточку неловко.
– Знаешь, на будущий год я буду уже дома, – сказала я, наливая всем кофе в широкие чаши.
– Элла, я знаю, что тебе тут очень нравится, и я счастлива за тебя. Просто мне не хочется, чтобы ты считала, что сбежать за моря в поисках удовольствий – ответственный поступок в твоем возрасте. Ну, взять хотя бы твое увлечение сыром. По-моему, это чуточку смешно. – Она пожала плечами, не совсем избавившись от своего разочарования.
– Успокойся, мама, у меня всего лишь годовая виза. Я вернусь в Мельбурн и остепенюсь, не успеешь ты и оглянуться. Если только, конечно, я не найду тут роскошного француза и не выйду за него замуж… – заметила я в шутку. Мне представилось, как мы с Гастоном идем сквозь метель из конфетти, но я отодвинула в сторону эту соблазнительную картинку. Мне пока еще слишком рано надеяться на это.
– Не смеши меня, Элла. Ты не выйдешь замуж за француза, – рассердилась мама.
– Ну, переезд в Париж был одной из лучших вещей, какую я могла сделать, – искренне сказала я.
– Только не устраивайся тут слишком комфортно. Ты никогда не сможешь убежать от своих проблем. Это больно для тех, кого ты оставляешь позади.
Я обняла ее и повторила, кажется, в миллионный раз, что не успеет она опомниться, как я буду дома.
– И не бойся, я не исчезну тут в какой-нибудь коммуне художников, – нерешительно вставила я, боясь переступить черту допустимого.
– Я знаю, Элла, дорогая. Я знаю.
Мама и Рэй улетели через несколько дней после Нового года, рука об руку, довольные, что возвращаются домой к солнцу и теплу. Я проводила их на самолет в аэропорту Шарль де Голль, помахала им рукой и пожелала безопасного полета. Провожая их, я думала, что Рэй мне вообще-то понравился. Он был надежный, сильный и, казалось, занял особое место в сердце моей мамы. Я была уверена, что они счастливы друг с другом, и тихонько надеялась, что теперь мама заботилась о Рэе и у нее не будет времени дергать меня и тянуть домой.
Возвращаясь на метро в Париж, я просматривала старые сообщения от Гастона. Я писала ему несколько раз в рождественские дни, но почти ничего не получила в ответ, кроме одного звонка, когда он сказал, что ему хочется скорее вернуться в Париж и увидеть меня. Я была в восторге, мне не терпелось узнать, что ждет нас с ним дальше в этом году, и я ждала его возвращения. Меня подмывало написать ему снова, но я не хотела показаться отчаявшейся – хотя на деле была уже на грани, – поэтому я заглянула в соцсети, чтобы отвлечься, глядя на чужие праздничные фотки.
Я открыла собственный аккаунт, на котором был выставлен снимок поразительной сырной доски с нашего праздничного ужина в Канун Рождества. Я подумала о Серже – хорошо ли ему проводить время с друзьями на Луаре. Странно было представлять его за пределами Парижа. Он был такой милый и искренний, когда мы болтали с ним после того, как мама и Рэй ушли спать, и я вспоминала, как он заступился за меня перед мамой.
Мне действительно хотелось проводить больше времени с ним в его сырной лавке. Хотя теперь, когда мы перешли на следующую ступень и стали друзьями, которые видятся за пределами сырной лавки, может, он будет еще чаще появляться в моей жизни. Эта мысль меня очень обрадовала.
Часть четвертая
Ранняя пташка ловит червячка, а в это время мышка добирается до сыра.
Глава 27
Недели, последовавшие за Рождеством и Новым годом, прошли в ураганной активности. Слава богу, я была слишком увлечена работой, поеданием сыра и занятиями любовью с Гастоном, чтобы замечать, как холодно в Париже. Даже когда у меня немели кончик носа и пальцы, я ничего не имела против, потому что готовилась ментально и физически к моей первой во Франции лыжной эпопее – поездке «на снега».
Гастон пригласил меня на несколько дней в Альпы, в лодж, которым он владел на паях с друзьями – потому что у него, конечно же, был лыжный лодж, – и я с радостью согласилась. Я была в восторге, оттого что увижу величественные Альпы, поиграю в снежки и буду прогуливаться среди красивых шале. А то, что я не каталась на склонах с шестнадцати лет, когда мы в Австралии ездили с классом в невысокие горы, мне даже не приходило в голову, пока Клотильда не спросила, бывает ли там у нас, на другой стороне глобуса, снег.