Кажется, миссис Тиел была права, она скорее бонсай, чем жена. Декоративное молчаливое растение.
И ей всегда будет нечего сказать.
Кагоме. Даже имя ее ничего не значит, мать взяла его из какой-то детской песенки.
Открыв глаза, Кагоме выпрямилась в кресле. Она подумала, не позвонить ли родителям в Сендай, но звонить им из этого дома было все равно, что пытаться докричаться с другой стороны пропасти в горах. Здоровье ее матери — и, возможно, уверенность отца в ее предательстве, в потере, когда она решила переехать сюда, — не позволяло им приехать. А здоровье Джои не позволяло уехать ей. Годы катились, как лавина со снежной горы, погребая под собой прошлое. У Кагоме не осталось сил на подобные звонки.
«Я знаю тебя», — промелькнуло у нее в голове. Она продолжала сидеть.
У Кагоме возникла мысль позвонить Райану. Сказать, что ему не за что извиняться, что это была ее вина. Что ей приятны его визиты, что его присутствие было для Джои так же необходимо, как ее близость. Благодаря им Джои боролся. Но Кагоме решила, что этого можно и не говорить. Райан был умницей, несмотря на свою застенчивость. Таким же, каким был Джои. Был.
К изумлению Кагоме, миссис Тиел пришла домой пьяная до невменяемости. И застыла, раскачиваясь, над постелью сына, бездумно глядя на нее. Кагоме встала, набросила одеяло свекрови на плечи и отвела ее наверх, отдыхать. Руки женщины были холодными, словно она несколько часов держала их в ведерке со льдом. Кагоме включила в спальне свет. Миссис Тиел заморгала и начала бормотать:
— Спасибо, Кагоме. Ты, без сомнения, единственный человек во Вселенной, способный легче всех это переносить.
Кагоме чуть не бросилась на нее с воплем. «Я чуть не переспала с его другом!» — хотелось ей закричать. И жаль, что она не смогла этого сделать. Легче всех?
Но вместо этого Кагоме закрыла за собой дверь и несколько секунд простояла на балконе затихшего дома, который вскоре опустеет по-настоящему. Тишина утешала. По лестнице Кагоме спускалась, не открывая глаз.
Больничная кровать была пуста.
Вначале Кагоме даже не поняла, что видит, сознание отказывалось это воспринимать, не хотело реагировать. Она сбежала по лестнице, оступилась и чуть не упала с последних пяти ступенек, выбежала в гостиную и оглянулась — кухня, настил, срань господня, он же не сбросился с настила? — и не увидела ничего и никого.
— Джои? — позвала она.
Снова осмотрелась, почти ожидая увидеть незнакомца в фетровой шляпе. Он же сказал, что будет здесь, предупредил, что будет.
— Джои?
И тут Кагоме услышала звук. Один короткий всхлип из ванной. Поскальзываясь на деревянном полу, Кагоме подбежала и дернула ручку. Ванная оказалась заперта.
Кагоме заколотила ладонью по двери.
— Джои? Это я.
— Я убил Брини.
Кагоме застыла, не донеся ладонь до двери.
— Что?
Всхлип. И жуткий, прерывистый свист дыхания.
— Джои, пожалуйста.
— Это был не я. Я ничего не мог поделать. — Он говорил очень четко, словно в конце концов проглотил опухоль целиком или вырвал ее в отчаянной попытке сопротивления.
— Джои.
Всхлип.
Осторожно, почти брезгливо, каким бы странным это ни казалось после всего, что она видела и делала, когда ухаживала за мужем, Кагоме оглянулась в поисках кошки. Брини принадлежала Джои, это была его кошка, и Кагоме так и не смогла к ней привязаться. Но она любила кошку за то, что та любила Джои.
Господи, неужели кошка там, с ним?
Упав на колени, Кагоме прислонилась лбом к двери и закрыла глаза, изо всех сил желая просочиться сквозь дерево.
— Джои, пожалуйста.
— Я словно потерял контроль над своими руками. Они были как чужие.
Хрип. Бульканье. Долгая тишина. Всхлип.
— Кажется, я полностью оторвал ей голову.
Кагоме сдержала всхлип, чувствуя, как сжимаются пальцы, словно становятся когтями, способными процарапать дверь. Открыв глаза, она увидела кошку. Сонная Брини лежала на больничной койке в том же положении, в котором ее наверняка оставил Джои, выбираясь из кровати, вылизывала лапу и поглядывала на Кагоме из-под полуопущенных век.
— Джои? Джои, Бринни в порядке. Она здесь.
Тишина. Настолько долгая, что Кагоме поймала себя на том, что дует на дверь так, словно воздух мог пробиться сквозь дерево и опухоль и добраться до обессиленных легких Джои, вдохнуть в них жизнь. Она поняла, что произошло. Такое бывало. Одно из новых лекарств — за которыми уже никто не следил, — вступило в реакцию с другим. Или их накопилось так много, что организм не выдержал и выдал бред. А теперь у ее мужа приступ. И она ничего не может сделать, только говорить с ним.
— Кагоме? — голос Джои снова зазвучал иначе, стал тонким, как у семилетнего мальчика. — Кагоме, я не хочу умирать идиотом. Пожалуйста, я не хочу быть…
— Что? О чем ты?
— Который час?
— А? Около часа ночи, или…
— Число? Какое сегодня число? Как долго я уже такой?
Печальный? Больной? Умирающий? Она слышала, что он умирает. Хрип в горле сменил тональность, стал глуше, как задыхающийся мотор. Кагоме заплакала и оглянулась. Человек в фетровой шляпе стоял на верхней площадке лестницы.
И она четко видела его, видела галоши, край плаща, ноги до колен. «Нет», — подумала Кагоме, вскрикивая и оглядываясь в поисках чего-нибудь тяжелого. Того, что можно бросить.
«Я буду жить у тебя во рту».
— Нет, — раздался из-за двери булькающий голос Джои. — Господи, только не так. Сколько? Я убил… Нет, я не буду. СКОЛЬКО?
Глухой стук, словно Джои колотил себя по груди. Или бился головой о стену.
— Джои… — Кагоме не сдерживала слез.
— Не хочу быть идиотом. Я хочу быть собой.
— Джои, ты был собой с тех пор, как я…
— Сколько? Назови мне дату. Сколько я там провалялся? Я убил…
— Никогда, — прошипела она. — Никогда, ни секунды, муж мой, ты не валялся.
Кагоме моргнула, заметив, что человек в шляпе приблизился. Теперь он был в трех ступеньках от балкона, видимый уже по пояс. И он не шевелился. «Я знаю тебя». Как только Кагоме подумала это, он оказался на пять ступенек ниже, не шелохнувшись, прижимая к бокам свои длинные руки. Она словно смотрела плохо смонтированный фильм.
«Потому что тебе всегда будет нечего сказать».
Фетр. Фетрррр…
Кагоме охватила жуткая паника, желание вскочить и убежать, но она не могла пошевелиться. Слово перекатывалось на языке. Снова и снова. Фетр. Бесполезное слово, бесполезная шляпа, которую никто больше не носит. Никто из ее знакомых. Откуда она знает это слово?
— Я убил Брини. Кагоме, КОТОРЫЙ ЧАС?
— Константинополь! — внезапно выпалила она и услышала, как ахнул ее муж.
Существо на лестнице мелькнуло и приблизилось. Все также не шевелясь. Теперь Кагоме видела поля его шляпы и низко опущенную голову. Он прятал лицо.
— Ну же, — пробормотала Кагоме. Кому из них? Она не знала, и это было не важно.
— Калькутта, — прошептал Джои, стиснув зубы, чтобы сдержать кашель, и Кагоме запрокинула голову, почти улыбаясь. Почти.
— Мошенничаешь, — сказала она, чувствуя, как текут по щекам слезы. — Название еще не сменили.
— Только то… — Рвущий, выворачивающий кашель. Хрип, длинный и низкий. — Что это еще не признал Запад, не означает…
— Ладно. Ченнаи.
Человек в шляпе сошел с лестницы на деревянный пол. Кагоме смотрела, как он приближается. «Я не уйду, — заклинала она себя. — Я не двинусь с места».
Фетр.
— А вот ты мошенничаешь, — сказал Джои.
Кагоме наблюдала сквозь слезы, как приближается человек в шляпе, и хваталась за дверь, чтобы не упасть. Улыбка, в которую сложились ее губы, была ей незнакома.
— Да неужели? — прошептала она, уже зная ответ.
Она ждала, что он ей скажет. Чтобы получить удовольствие. Чтобы сыграть еще раз. Чтобы бороться чуть дольше.
— Его… название изменили. Оно… теперь другое.
— Мадрас, — сказала она.
— Мадрас, — ответил Джои. — Прости, Кагоме.
Человек в шляпе стоял в метре от нее. Еще немного, и он ее коснется. А ей нечем было в него бросить. И некуда убежать.
Муллинер. Буду жить…
— Простить? — Кагоме смотрела на шляпу, пытаясь различить скрытое полями лицо. «Я ЗНАЮ тебя». — Джои, тебе не за что извиняться…
— Извини меня за то, что я не останусь. Я не могу.
— Джои. Впусти меня.
— Не могу… дотянуться до двери. Прости. Прости. Прости.
Плача от собственного вопиющего непослушания, Кагоме повернулась спиной к человеку в шляпе, припала губами к щели между дверью и стеной и зашептала:
— Я люблю тебя, Джои. Я люблю тебя, Джои. Я люблю тебя, Джои.
И вспомнила.
Где же еще она могла услышать такое бесполезное слово? Только от мужа. «Высокие существа, — называл он их в тот год интерфероновых кошмаров. — Шептуны. В фетровых шляпах».
Ангелы смерти? Ходячие опухоли, шепот в крови?
Или… Что говорил доктор?
Сверху, со стороны лестницы, раздался новый звук — всхлипы, почти поскуливание.
В ушах Кагоме опять звучала песня, которую пел Райан. Или не пел. Она все еще чувствовала прикосновение его рук. А во рту опять появился вкус его языка. И пота, который она слизнула с его щеки. Такого знакомого пота.
Муллинер. Никогда раньше, ни разу…
— Кагоме? — заскулила миссис Тиел.
«Это миф, знаете ли. Неправда, что мы не можем убить рак. Мы можем убить что угодно. Вот только… не избирательно. — Вот что сказал доктор. — А теперь, если ваш муж сможет заставить себя отступиться, найти способ справиться с этим на месяц или два…»
Он смог?
Кагоме обернулась. Ее сердце сжималось до боли, кипело от горя, к горлу подкатывали волны тошноты, одиночества, ужаса и… надежды?
Джои?
Миссис Тиел уже спустилась и теперь переводила взгляд с Кагоме на закрытую дверь за ее спиной. Хрипы в ванной прекратились. Уже довольно давно. Кагоме смотрела мимо свекрови, туда, где за окнами раскачивались сосны. На пустом, бесполезном уже ветру.