— Кто спорит.
— Ну, там поглядим. — Денис потрепал ее по щеке. — На ближайшие две недели я достану справку, потом каникулы, а дальше видно будет. Главное — не толстей. — И, уже открывая дверь, поторопил: — Ну что, идем? Или как?
— Идем, конечно. — Марина рассмеялась. Ей вдруг стало легко-легко. За стеной-окном над забором и лесом разливался багровый закат. Снизу доносились детские голоса.
10
Марина спустилась вниз, посидела немножко в пустой столовой. Играть больше не хотелось. Темнело, а она не знала, где у них выключатель. Настроение у нее скакало вверх-вниз. Однажды, в гостях, с родителями, она как-то незаметно для всех и для самой себя умудрилась напиться. Тогда у нее точно так же заскакало настроение — хотелось то смеяться, то плакать. Она тогда, кажется, кричала на родителей. Особенно на папу: «Ты, козел, ты меня не видишь совсем, ты смотри, ты же сквозь меня смотришь, ты же меня на улице не узнаешь, я же твоя дочь, в конце концов! Ты хоть как зовут меня еще помнишь?!» Мама все порывалась ее успокоить, отец молчал и смотрел в сторону. Тогда она оттолкнула маму — сильная стала за это лето, — ухватила отца за гладкие, не уцепишься, выбритые, скользкие щеки, развернула к себе лицом и заглянула в глаза, хотела бы в душу. Глаза были светло-зеленые, водянистые, рассеянные. Добрые? На самом донышке, пожалуй, добрые. А так, с поверхности и до самого этого донышка неожиданно, пугающе пустые. И не было в зрачках даже Марининого отражения, свет, что ли, не так падал? Марине до сих пор помнилось то жуткое, щемящее ощущение ужаса от этой пустоты. Как поселилась там такая пустота? В конце концов, ведь это же ее папа! Свой, родной, любимый, с детства близкий, чуточку всегда рассеянный.
Напуганная, сама словно опустошенная этим спьяну сделанным открытием, Марина вдруг протрезвела. Дул холодный, пронизывающий ветер, первый холодный вечер после теплого лета. Модная длинная юбка прилипла к коленям, обрисовав странно вытянувшиеся, какие-то чужие ноги, холодные, покрытые гусиной кожей. Тогда, в завершение того пьяно-трезвого вечера, ей тоже довелось поплакать на плече, на мамином, мягком и теплом, пересчитывая губами знакомые родинки. И спала Марина в ту ночь не одна, мама взяла ее к себе в постель. А ночью Марину рвало, и она еле успевала вскакивать, перелезая через спящую маму, бежать до ванны. И все-таки потом, когда отпускало, она снова и снова возвращалась туда же, под теплый мамочкин бок, хотя и ходить было дальше, чем из своей комнаты, и стремно: вдруг в следующий раз не успеешь добежать. Папа не спал — пищал в своей комнате компьютером. Проходя в очередной раз, Марина не выдержала, заглянула к нему: может, объясниться, на всякий случай еще разок заглянуть в глаза, спьяну-то, может, просто показалось? В дверную щель Марина ясно видела аккуратно стриженный затылок и экран компьютера с мечущимся по нему маленьким, словно бы испуганным человечком, человечек куда-то бежал, в него стреляли, он был безоружен. «У, суки!» — прохрипел отец, как бы умирая. Марина в страхе отшатнулась и скорей побежала к маме.
Утром все случившееся показалось кошмарным сном. В семье у них об этом никто никогда не вспоминал. Почему ей вспомнилось это сейчас? Марина не знала. Зачем вообще что-нибудь вспоминается? Одно было хорошо: домой хотелось гораздо меньше. Пожить здесь еще… О, боги! Здесь по крайней мере интересно. А вдруг они все не злые? А вдруг они хорошие, добрые? Скажете, так не бывает? А что, по-вашему, тогда бывает? Дач таких с каминами, комнат, как у Дениса, девушек, как Алена, вы много их видели? Откуда вообще вы все всегда заранее знаете, чего бывает, а чего не бывает?
Интересно, на кого будет похож ее ребенок? Хорошо бы на Марину, сама она похожа на маму. Не дай Бог, будут у него глаза косые или пустые.
Хотя что, собственно, такого, если будут? Марина его и таким будет любить. Уж как-нибудь приспособится и любовь свою приспособит. А если он будет злым? И тогда, конечно, будет любить. Любит же Женя своего Димыча, хотя сама его, как посмотришь со стороны, вроде немножко боится.
Ох, и как же все будет, когда оно все будет? Насколько легче было бы, если бы она по-настоящему вышла замуж!
Так ей тогда казалось.
11
Скрипнула дверь, в столовую вошел Валерьян. Подошел к Марине, сел на подлокотник ее кресла, обнял, потерся носом о плечо.
— Ну что, мышь, пришла наконец в себя?
— Ага. А ты где был?
— Так. Гулял. — На лице его опять расплылась улыбка. — К лошадям ходил. Ты их и не видела еще.
— Нет. Здесь есть лошади?!
— Есть. А ты что, ездить умеешь?
— Нет, чуть-чуть.
— Ишь ты, чуть-чуть. А когда успела?
— У бабушки гостила прошлым летом. Она в деревне живет. Там считается, что это город, а на самом деле самая настоящая деревня. У нее конюшня за домом была. Мы с парнем одним целый месяц коров верхом пасли.
Марина ожила от этих воспоминаний, щеки ее порозовели, глаза заблестели. Как многие, улыбаясь, Марина хорошела. Валерьян смотрел на нее, и она ему сейчас очень нравилась, он даже почти забыл о том, что было для него главным: что он был дома, у себя, у своих. Впрочем, чего это он? Бог даст, и Марина станет здесь своей. И тогда этой нежности не нужно будет стыдиться. Ни перед другими, ни перед собой. В сущности, она ведь совсем неплохая девочка, эта Марина. Куда лучше многих.
«Здесь есть лошади, — думала Марина. — Убиться можно, лошади, настоящие, с копытами! Нет, дура буду, если уеду отсюда, не поездив верхом хоть капельку, не потрепав лошадей по холкам. Потерять единственную в жизни уникальную возможность пожить в доме, где есть лошади! Нет уж, дудки! Пусть тут хоть поедом едят, никуда не уеду».
— Валь, а Валь, — запинаясь и краснея, начала Марина. — А можно… Сейчас… пошли сейчас к лошадям, — выговорила она наконец.
— Завтра, мышь. Мы их уже покормили и конюшню заперли. Пойдем сейчас, свет надо зажигать, они нервничать будут. Потерпи до завтра, хорошо?
— Хорошо, — покорно согласилась Марина, заметно сникая. Навалилась вдруг усталость, захотелось спать. Поскорее бы завтра! Марина зевнула.
— Ты чего это? Опять спать пойдешь раньше всех? До ужина еще жить и жить, а она уже зевает.
— Устала я что-то, людей тут у вас много очень.
— Это правда. Чего-чего, а людей хватает.
И снова, неслышно, как в прошлый раз, словно пройдя сквозь стену, перед ними возникла Алена.
— Валя, — сказала она, даже не взглянув на Марину. — Ты что же это? Вода уже нагрелась, все собрались, одного тебя ждем.
— Ах, черт, совсем из головы вон! — Валерьян поспешно вскочил.
— Вы куда? — спросила Марина.
— Детей купать, — равнодушно, уже вся в предстоящих хлопотах, бросила ей Алена. Но тут же, словно спохватившись, обернулась. — А то приходи, может, тоже поможешь.
— Можно? — рванулась Марина. Ей хотелось снова к людям, куда-нибудь в сутолоку, в толчею. Усталости как не бывало. Марина вдруг поняла, чего ей здесь не хватает. Тут все что-нибудь делали, у всех было свое место, занятие. Здесь мало было быть просто беременной, чтобы стать своей, здесь надо быть полезной.
Ванна, куда они с Валерьяном даже не зашли, а только заглянули с порога, была полна пара, плеска и многоголосого смеха. У края ванны стояла Ольга в длинном клеенчатом фартуке и намыливала бело-розового белобрысого Ванечку. Мокрая крыса перебегала у нее с плеча на плечо, тщетно пытаясь увернуться от мыльных хлопьев. У другого конца ванны с душем в руках стояла Женька и смывала с одного из близнецов мыло. За спиной ее в облаке пара высился Денис с большим махровым полотенцем на изготовку. Слева от двери, в уголке, Алена раздевала Никиту, а абсолютно голая Сонька дергала ее за руку и вопила: «Я, я первая буду мыться! Я уже разделась!»
— Готово! — выкрикнула Женя.
Денис подхватил свежевымытого близнеца в полотенце и, вытирая его на ходу, понес к дверям. Пацан визжал и брыкался. Денис замотал его поплотнее. При виде Валерьяна на Денисовом лице отразилось явное облегчение.
— А, явился не запылился! Лучше поздно, чем никогда! А то мне и вытирать, и в кровать таскать, и спать укладывать. На вот, тащи его живо и бегом за следующим!
Денис сунул Валерьяну в руки брыкающийся махровый сверток и тут же снова исчез в облаке пара, плотно прикрыв за собою дверь ванны. Валерьян осторожно размотал с одного края полотенце. Показались рыжий мокрый чуб и два зеленых глаза.
— Ты кто у нас? — спросил Валерьян. — Сема или Степа?
— Степа, — пацан захихикал.
— Врет он все, Степку я только что отнес, — снова вынырнул из ванны Денис, на сей раз на руках у него был Ванечка. — Чего это ты лясы вздумал точить? Мало того, что опоздал. Вот кто теперь Ивана спать понесет? Сызнова я, что ли?
— Мне можно? — несмело вызвалась Марина.
— Конечно, можно! — не скрывая радости, выдохнули в один голос Денис с Валерьяном.
— А куда его нести? — спросила Марина, осторожно принимая у Дениса малыша, туго запеленутого в полотенце.
— Валька покажет, — торопливо бросил Денис. — Я пошел Кита вылавливать.
— Пошли, — сказал Марине Валерьян, двигаясь куда-то в сторону столовой.
Марина едва поспевала за ним, изо всех сил стараясь не отставать, осторожно прижимая к груди тяжелую теплую ношу. Малыш засопел. Марина на ходу чуть приоткрыла полотенце. На нее уставились темно-синие глазищи. Пунцовые губки плотно сжаты, соболиные бровки нахмурены. «До чего ж тут красивые детки!» — с умилением подумала Марина и невольно потянулась поцеловать. Из размотавшегося в ее руках полотенца немедленно вынырнула пухлая ручонка и довольно сильно толкнула Марину в грудь. Марина ойкнула и чуть не выронила сверток.
— Осторожней! — не оборачиваясь, проговорил Валерьян, и Марина неловким, судорожным движением так крепко притиснула малыша к груди, что тот только охнул. — Говорю тебе, осторожней! — На сей раз Валерьян обернулся и резким жестом закинул Марине на плечо волочившийся по полу хвост полотенца. — Не дрова ведь несешь!