— А ты считаешь, что рожать могут только несовершеннолетние, вроде тебя? — Выпрямившись, мама откинула со лба густую, вьющуюся, черную как смоль челку. — Мне тридцать восемь, а рожают и в сорок, и в пятьдесят. А время… Да, думается мне, время никогда не бывает слишком легким, я, во всяком случае, не помню в своей жизни особенно легкого времени. Другое дело, что трудности всегда разные. Мы ведь давно хотели, теперь, когда ты стала большая… — Мама не договорила.
Марина склонила голову на плечо и снова внимательно оглядела красивую, совсем не старую женщину, сидящую рядом с ней. «Вот это моя мама? Ох, даже как-то не верится. Может, просто я за этот месяц успела ее позабыть? Нет, этого влажного блеска в глазах, этих полных, чувственных губ, этого ясного, матово-смуглого лба с красиво лежащими на нем блестящими иссиня-черными завитками — этого не было! Или я просто не замечала? С ума сойти! Нас можно принять за сестер!»
Мама встала с дивана, тоже новым, незнакомым, гибким и плавным движением, легко ступая, подошла к плите, выключила газ под чайником и приготовила им обеим кофе.
— Маринушка, подлить тебе сливок? — заботливо спросила она.
Марина машинально кивнула. Она не знала, что с ней приключилось, она безумно любила эту женщину, свою маму.
«Может быть, попытаться ей все рассказать? Мне кажется, она поймет. Или не стоит?..»
— Люсь, ты где там пропала? — послышался из коридора игривый, с хрипотцой папин голос.
— Лешенька, мы тут, — с нежными, какими-то прямо-таки кошачьими модуляциями откликнулась мама. — Иди пить кофе!
— Мама, — быстро проговорила Марина, — я, пожалуй, потом попью, ладно? Что-то мне сейчас не хочется. Я пойду лучше прилягу, хорошо?
— Давай, — уже не глядя на Марину, легко согласилась мама. Она смотрела на папу, который появился на пороге кухни и тоже смотрел на нее. И как смотрел! Это стоило видеть! Его голубые, слегка навыкате, глаза, казалось, были готовы выпрыгнуть из орбит, волосы он отпустил, и (Марина не поверила собственным глазам!) — они были стянуты на затылке аптечной резинкой в пока еще не слишком длинный, но густой темно-русый хвост.
6
Ровно в полшестого вечера Марина находилась перед подъездом «сталинского» дома неподалеку от «Академической» и на разные лады изо всех сил нажимала кнопку домофона. Идиотское устройство ни за что не хотело соединять Марину с Аниной квартирой. Отчаявшись, Марина злобно саданула по нему кулаком. Из ближайшего окна на первом этаже высунулась старушка и заголосила:
— Вы чего тут хулиганите?
— Чем орать, лучше вышли бы и открыли, — с усталым безразличием отозвалась Марина.
— А я что тут, зарплату получаю, всем ходить и открывать? — проворчала старушка. Но почему-то сразу исчезла из окна, а минут через пять и в самом деле открыла дверь.
— Спасибо! — растроганно сказала Марина.
— А что мне ваше спасибо? — Старушка только махнула рукой. — Сижу у окна вторую неделю, как привратница прямо. Не работает эта штука, какой день уже не работает.
«Сломали бы давно этот замок к черту!» — подумала Марина, вызывая лифт.
Аня жила на верхнем этаже. Когда Марина выходила из лифта, с чердака до нее донеслись привычные звуки матерной ругани. Там уже который год обитало огромное семейство бомжей со своей предводительницей — бойкой Светкой, неопределенных лет, но явно еще не старой. Они разгуливали по всему подъезду, как по собственному дому, одетые в чем попало, — Светка, как правило, в цветастый засаленный халат и тапочки на босу ногу, — и по-хозяйски покрикивали на законных жильцов подъезда. Бомжи (точного числа их никто не знал) Светку слушались, а жильцы старались не вступать с ней в пререкания, полагая, что это, во-первых, ниже их достоинства, а во-вторых — мало ли чего ей в голову взбредет, двинет еще между глаз бутылкой, поминай потом как звали.
Несколько раз жильцы писали на Светку и ее соплеменников заявления. Пару раз бомжей забирали, один раз приезжала милиция, другой — омоновцы. Но после второго раза те, кто писал заявления, закаялись это делать, уж больно страшно выглядит вблизи омоновский рейд, совсем не хочется, чтобы твои дети видели такое, тем более в собственном доме, в двух шагах от твоей квартиры. Люди посолиднее просто делали вид, что никаких бомжей у них, в приличном доме, разумеется, нет: раз не должно быть, так, значит, и нет. Когда же они случайно сталкивались с ними в подъезде, то проскальзывали бочком, молча и заискивающе улыбаясь.
Уже у самых дверей Аниной квартиры Марина услыхала доносящееся сверху захватывающее непечатное выражение и подняла голову. У распахнутой решетчатой двери на чердак стояла Светка и курила, ежеминутно сплевывая в лестничный пролет. Светка с откровенной насмешкой разглядывала Марину. Марина на всякий случай тоже себя оглядела — может, с одеждой что не в порядке? Да нет, все вроде бы на месте. Тогда она посмотрела чуть пристальнее на Светку и заметила, что Светка беременная, и немедленно прониклась к ней сочувствием. Чего стоили ее вздувшиеся на голых ногах вены! А живот какой огромный! Неужто и у Марины такой будет?
Светка крикнула:
— Ну, чего уставилась, или никогда беременных не видела? Ты, я чую, тоже скоро с прибавлением будешь!
— А что, уже заметно? — ахнула Марина, искренне удивившись.
— Да не то чтобы… — Светка задумчиво сплюнула себе под ноги. — Только вот… Корнями ты будто проросла вся. Да ты иди, иди себе, чего стала? Ты к Введенским шла, так и иди себе. Чай, подружка-то твоя тебя давно дожидается. — И Светка захохотала, точно сказала что-то остроумное, на самом же деле пытаясь скрыть неловкость. С ней никто обычно не разговаривал по-человечески.
— Спасибо, не беспокойтесь, сейчас пойду, — вежливо сказала Марина. Светка бормотнула что-то себе под нос, швырнула сигарету в лестничный пролет и, громко хлопнув решетчатой дверью чердака, удалилась, шаркая разношенными тапочками и ворча, что в доме жить становится невозможно.
«Интересно, — задумалась Марина, — как бомжи сюда попадают? У них свой ключ есть, или им открывает кто-нибудь?»
Аня встречала ее в огромной, полутемной, увешанной картинами и зеркалами прихожей. На ней были узкие черные бриджи и какая-то совершенно умопомрачительная длинная сиреневая блуза.
— Привет! — сказала Марина, с замиранием сердца целуя ее в щеку. — Это тебя в Америке так приодели?
— Ага, — Аня вернула ей поцелуй.
Девочки порывисто обнялись, буквально повиснув друг у друга на шее. Похоже было, что первое мгновение каждой было нужно убедиться, что перед ней — ее лучшая подружка, а не кто-нибудь другой, совершенно новый и незнакомый.
— Ох, хороша ты стала! — Аня оглядела Марину и восхищенно прицокнула языком.
— А ты! — И обе они счастливо засмеялись.
— Маринка, но ты же совершенно не похожа на беременную! Ты меня не разыграла по телефону?
— Увы… — Марина счастливо улыбнулась, чувствуя внутри себя знакомые легкие толчки.
— А незаметно.
— Все впереди.
— Сколько у тебя?
— Да всего четыре месяца, пятый только начался.
— Должно быть уже заметно, — тоном знатока произнесла Аня. Она затащила Марину в свою комнату, поставила ее перед трюмо, и они вдвоем долго рассматривали Марину со всех сторон и сошлись под конец на том, что кое-что все-таки заметно, хотя, если не приглядываться…
— Ты думаешь, в школе завтра сойдет? — на всякий случай уточнила Марина.
— А ты собираешься появиться в школе? — Аня округлила глаза в притворном изумлении. — Они мне там сказали, что и забыли, как ты выглядишь.
— Ну, тогда они тем более ничего не заметят! — И обе они весело засмеялись.
«Здорово! — думала с облегчением Марина. — Это и в самом деле Аня. Моя Анечка, не кто-нибудь! И как я жила без нее так долго?»
Ответ, разумеется, напрашивался сам собой: событий было невпроворот! Если бы Марина просто ходила, как приличная девочка, каждый Божий день в школу, тогда бы она сошла с ума от тоски!
— Ну, рассказывай, — весело проговорила Аня, когда они уселись наконец вдвоем на угловом диване в отделанной деревом кухне. И стены здесь были деревянные, и потолок, и даже пол был деревянный. Боже, как приятно было ступать по лакированным, чуть теплым, казавшимися живыми доскам! Совсем не то, что по вечно холодному, липкому линолеуму.
Они сидели вдвоем и пили безумно вкусный, привезенный из Америки кофе. Аниных родителей дома не было, Аня объявила, что весь вечер — в их с Мариной распоряжении, и было бы здорово, если бы Марина осталась у нее ночевать. «В конце концов, я тебя просто не выпущу, надо нам наговориться вдосталь!»
Но вот кофе был разлит и даже наполовину выпит, а разговор как-то, можно сказать, и не начинался.
— Ну, рассказывай сперва ты.
— Нет, сначала ты!
— Кто из нас был за границей?
— А кто из нас собирается замуж?
Марина не выдержала первой.
— Послушай, — сказала она, — Ань, ну это ж просто нечестно! Я тебе кое-что уже выболтала. А ты мне ни полслова. Я же вижу, что-то у тебя там в этой Америке произошло. Расколись наконец!
— Видишь ли, — осторожно и без большой охоты, явно подбирая слова, проговорила Аня, — ну, что, собственно… Ну, Америка как Америка, тряпки, точь-в-точь такие же серые, как у нас.
— Какие тряпки? — не поняла Марина.
— Да которыми пол моют или со стола, к примеру, вытирают. — Аня машинально схватила тряпку и смахнула ею со стола крошки. — Да много чего, как у нас. А кое-что даже и похуже.
— Раньше ты по-другому говорила…
— Ну раньше… Раньше я на фасад больше смотрела. Ах, витрины, ах, магазины, ах, стиральная машина в каждом подвале! А сейчас? Конечно, у Робертсов (так звали семью, куда поселили в этом семестре Аню и где они с Мариной две недели прожили прошлым летом на языковой практике) целый дом, а у нас всего только эта квартира. Но, честное слово, можешь, конечно, не верить, но мне в ней не тесно!
Марина фыркнула. Анина четырехкомнатная квартира всю жизнь служила для Марины тайным предметом зависти. И дело было не в количе