Валерьян сказал, что к хорошим людям. Сказал, что она сама все увидит. Сказал, что потом ей все объяснит. (В двух последних замечаниях сквозило явное противоречие.) Похоже было, что он тоже безумно волнуется.
С заявлением в загс все прошло как нельзя лучше. Мама, конечно, поахала, но пошла с ними и написала все что надо. Сложнее было объяснить ей, что никакой свадьбы не будет, но тут уж Марина стояла как кремень: нет, и все. Пускай ее родственнички собираются по другим поводам! С Марины хватит и того, что ей придется участвовать в этом фарсе, но чтобы на это смотрел кто-нибудь посторонний?.. Она бы и маму с папой не пустила, если бы могла. Папа и сам, наверное, не пойдет, а мама… Да пускай постоит, Мендельсона послушает! В конце концов, много ли у нее, у бедной, радостей в жизни? А сколько маме еще предстоит! И так уже заохала: «Ах, что теперь будет с институтом?» Да ничего теперь не будет с ним, мама, как стоял, так и будет стоять, авось не обвалится, фиг с ним теперь, и думать о нем тошно, Марину и так все время тошнит. Она сердито тряхнула головой, отгоняя дурные мысли, и с любовью посмотрела на Валерьяна. Он ответил ей таким же любящим взглядом. Валерьян вообще был теперь с ней нежен, бережен, внимателен и заботлив. Даже что-то похожее на уважение светилось порой в его взоре, когда он смотрел на Марину. Но не сейчас. Сейчас во взгляде лучилась любовь, и это было прекрасно.
Марина потянулась, сладко, по-кошачьи зевнула и капризно проговорила:
— Валь, а Валь!
— Чего тебе? — улыбаясь одними глазами, откликнулся Валерьян.
— Ну скажи наконец, куда ты меня везешь?
— Ох, мышь, и как тебе объяснить?! Домой я тебя везу. К своим, ясно?
— Как это?..
— Да ясно, конечно, что ничего тебе не ясно. Ладно, — решился Валерьян наконец, — слушай. Когда я еще учился в школе, было у меня двое друзей: девочка Алена и парень Денис. Дружили мы с первого дня, как пришли в эту школу, даже сидели из принципа втроем на одной парте: Денис у стенки, я у прохода, а Алена посередине.
— А учителя чего?
— А учителя ничего. У нас вообще в школе в этом смысле анархия была полная — сиди где хочешь, хоть в проходе на полу, лишь бы уроку не мешал.
— И в самом деле кто-то сидел на полу?
— Да нет, вроде бы. Я не помню. Слушай, тебе уже неинтересно, куда я тебя везу? Тогда не буду рассказывать.
— Нет, что ты, мне ужасно интересно! — испугалась Марина. — Рассказывай, пожалуйста, продолжай!
— Рассказывать, значит? Ну, ладно, а то смотри… Так вот, дружили мы в восьмом классе, дружили в девятом, в десятом тоже дружили, а в середине одиннадцатого как-то вдруг оказалось, что Алена беременна.
— От тебя? — с наигранным равнодушием поинтересовалась Марина, в глубине души с трудом подавляя вспыхнувшую ревность.
— Нет, тогда это было точно от Дениса, я в ту пору ни о чем таком еще и не думал, тем более Алена для меня была… Да и теперь, в общем, есть… Ну, это так не объяснишь. Ты когда ее увидишь, сама поймешь.
— Ты ее любишь? — стараясь не зареветь, рискнула спросить Марина.
— Да, — ответил Валерьян, ни секунды не колеблясь.
Марина почувствовала, что в глазах у нее все-таки закипают слезы. Но ведь она сама спросила! Марина задержала на секунду дыхание и почти нормальным голосом поинтересовалась:
— А ты меня к ней везешь?
— Ага. А теперь слушай и не перебивай, а то совсем замолчу. Так вот. У Алены чертовски путаная семейная ситуация, у ее отца была прорва жен, и мама ее живет сейчас, кажется, с третьим мужем, но вообще-то Алена всегда с отцом жила, он у нее мировой мужик, сама увидишь, сейчас он, к сожалению, в отъезде, ну да ничего, еще проявится. Так вот, у Алениного папы дача есть, огромный такой домина, а комнат там столько, что… Ну, я даже не знаю сколько. И когда Алена в первый раз забеременела, она уехала на эту дачу и родила там Никиту, а мы с Денисом ездили к ней через день, таскали продукты, нянчились с Китом и помогали ей. А потом как-то вдруг вышло, что все наоборот, что это она нас поддерживает. — Валерьян вдруг остановился. — Ты слушаешь меня?
Марина молча кивнула.
— Ну так вот. И в конце концов оказалось, что именно там у нас теперь наш настоящий дом. Во всяком случае, мой. Да и Дениса, по-моему, тоже. Хотя у него, в отличие от нас с Аленой, папа с мамой нормальные. А потом еще Алена родила Соньку, ну, это, знаешь, настоящее чудо, а не ребенок. Вот увидишь! Ей сейчас два с половиной года, и она… Ох, этого не опишешь, нет, я, конечно, Кита тоже очень люблю, но Сонька совсем другое. Не знаю даже почему. Может, потому, что девочка. А может, потому, что родилась, когда у нас с Аленой все уже по-другому было.
— А откуда у Алениного папы такая огромная дача? — полюбопытствовала Марина. — Он новый русский, что ли?
— Нет, этот дом у него давно, еще с до перестройки. Он писатель, ну, в смысле настоящий, в Союзе писателей был. Романы писал. Сысоев его фамилия, не читала?
— Нет, кажется, — Марина попыталась припомнить.
— Ну как же, у него такие романы известные были! «Воля», потом эта, «Семья Русановых», и детская даже одна была книжка, «Маришкина заимка».
«Маришкину заимку» Марина в детстве читала, хотя сейчас ничего не смогла бы оттуда припомнить, кроме того, что главная героиня была ее тезкой.
— Самая знаменитая у него «Воля». Эпопея в пяти томах. — Валерьян, не удержавшись, хмыкнул. — За нее ему Ленинскую премию дали. На эти деньги Аленин папа сразу себе дом и отгрохал. Ух и дом! — опять оживился Валерьян. — Да что я тебе говорить буду, сама скоро увидишь.
— Туалет небось на улице? — язвительно поинтересовалась Марина.
— Вот и фиг попала! И туалет в доме, и даже ванная есть! — торжествующе сказал Валерьян.
— Это надо же, какое чудо! — протянула Марина все в том же тоне.
— Можно подумать, у тебя есть богатый выбор! — вспылил Валерьян, и они замолчали.
Марина все-таки спросила:
— Значит, мы сейчас едем к Алене?
— Да не к Алене мы едем, а ко мне, понимаешь, ко мне! — Валерьян окончательно рассердился. — Алена там теперь не одна живет!
— Понимаю, еще там живет Денис.
— Да ничего ты не понимаешь! Там сейчас целая куча ребят живет. Женька, например. О ней так просто не расскажешь. Когда познакомишься с ней, она сама тебе про себя объяснит, кто она и откуда. Еще Илья, но он бывает наездами, как и я, впрочем. Вообще, знаешь, мужчины там — существа приходящие, но кто-нибудь всегда есть, девчонок мы одних на ночь не оставляем, не город все же. А так… — Глаза Валерьяна подернулись мечтательной дымкой. — Крольчатник там у нас. Место для женщин с детьми. У Алены вот Кит с Сонькой, у Женьки — Димыч, да у всех кто-нибудь есть. Или будет. И знаешь, Марина, — сказал Валерьян неожиданно охрипшим от волнения голосом, каким он ни разу еще не говорил с нею.
«Сейчас, — подумала Марина, холодея, — вот сейчас он наконец-то скажет, что любит меня, и тогда… О чем еще можно говорить таким голосом и с такими глазами?»
Но Валерьян сказал совсем другое.
— Марина, — повторил он еле слышно, — ты себе просто не представляешь, ты не можешь себе представить, как мне важно, что теперь в нашем Крольчатнике будет наконец-то и мой, собственный крольчонок!
О! Разве это она ожидала услышать?! Она вспыхнула, облизнула губы и, чтобы не дать себе — что? закричать? заплакать? — быстро, чуть охрипшим голосом заговорила:
— А кто еще там у вас есть? Ты же сказал, много народу?
Валерьян посмотрел на нее тоже чуть повлажневшими глазами, дернул кадыком, точно сглатывая комок в горле, однако все-таки собрался и продолжал:
— Ну, еще у нас есть сестренка Олюшка. Она старше нас всех, ей двадцать пять лет, и у нее пятеро детей. Александр Александрович — Алениного папу так зовут, говорит, что она за всеми нами присматривает и что он ей больше всех доверяет. Вообще-то Сан Саныч мужик не промах, но тут-то он дал маху. По-моему, из всех нас Ольга — самая сумасшедшая. Зато видела бы ты, как она детей рожает! Вот тебе у нее поучиться, я тогда бы и за тебя и за крольчонка своего был спокоен!
— А ты что, видел, как она рожает? — затаив дыхание, переспросила Марина.
— Еще бы! Роды в Крольчатнике — это, скажу я тебе, событие, кто же такое пропустит!
— И я тоже… должна буду рожать при всех?! И на меня тоже будут все смотреть? — От ужаса глаза у Марины расширились. Валерьян, посмотрев на нее, рассмеялся.
— Не бойся, мышь, если ты не захочешь, к тебе никто не подойдет и никто тебя не увидит. В конце концов, желание женщины закон, особенно когда женщина рожает. Но, мышь… — Он нежно привлек ее к себе и зашептал в самое ухо: — Мне-то дашь посмотреть? Я ведь имею к этому отношение, пе с'est pas?
Марина густо покраснела, словно он сделал ей дикое и непристойное предложение. На секунду Марине почудилось, что, слушая его, она переживает самый сладостный, самый полный в ее жизни экстаз. Она закрыла глаза и, уткнувшись пылающим лицом в грудь Валерьяна, то ли прошептала, то ли попросту выдохнула горячее «да». Валерьян знакомым и бесконечно нежным движением приподнял за подбородок Маринино лицо и поцеловал так, как никогда никого не целовал.
2
— Мы разожжем камин, и ты увидишь, как у нас здорово. У нас такой камин! Сан Саныч сам сложил! Печника, конечно, тоже звал, но тот только показывал, а так Саныч все сам, своими руками: и камин, и трубу, и кафель сверху. Решетку вот только не сам варил, врать не стану. Решетку Сан Саныч заказывал. Такая решетка — закачаешься! На ней история любви Леды и лебедя. Знаешь, миф такой есть древнегреческий.
Марина молча кивнула. Миф, значит. Ей грешным делом начинало уже казаться, что и вся эта дача — с кучей комнат и с камином — тоже миф. Не бывает же такого в жизни, во всяком случае, в ее жизни не было никогда. И вот они уже сколько времени идут и идут по снегу, темно совсем стало, а они все никак не придут.
И вдруг Марина увидела свет, да не из одного окна, а из многих окон, и откуда-то с той стороны донеслись до Марины какие-то знакомые звуки — музыка? Да, точно. «Полонез Огинского».