— Что, брат, лихо нас надули? — усмехнулся он, теребя длинный седой ус. — Соли на хвост насыпали, травкой покурили, вот звездочки в глазах и заиграли! Много ли нам, дуракам, надо?
— Было, господин, все было, и звездочки тоже, — хмуро ответил Ерыга, отводя глаза от бледного худого лица, до скул заросшего волнистой серебряной бородой.
— А не померещилось тебе спьяну? — продолжал Десняк, сухо щелкая пальцами в дымном воздухе.
— Сами сходите, если мне не верите, — вздохнул Ерыга, чувствуя, как его горло захлестывает тугое удушливое кольцо бессильной ярости.
— Сходить, говоришь? — оживился Десняк. — И впрямь, отчего бы не сходить?!.
Он вскочил на ноги и забегал по каморке, проворно скатывая настенные ковры под низкий потолок и перевязывая тяжелые валики кожаными ремешками.
— А за дочку не серчай, — добродушно ворчал он, стряхивая с ковриков сизые пятна пепла, — она у меня больше так, глаз потешить, нежели что иное. Понимаешь ты это, кобель старый? Ну конечно, без греха не обошлось, но всего-то разика два-три, не больше. Да кто такие дела считает? Хотя нет, вру, считал, по серьгам да по колечкам с камушками, и-хи-хи!.. Это по молодости не считаешь, все равно собьешься, а в наши годы каждый разочек как подарок! Она мне подарочек, я — ей, вот и квиты! И нечего тут губы дуть, радоваться надо, дурак, что у тебя такая краса выросла!
— Убью суку! — сквозь зубы прошипел Ерыга.
— Но-но! Смотри у меня! — строго погрозил ему Десняк. — Да если хоть волос с ее головы упадет, я тебя, знаешь, где сгною? Знаешь, падаль?!
Он вдруг яростно взвизгнул, подскочил к Ерыге, и, схватив за грудь, резким рывком поставил его на ноги.
— Отвечай: знаешь? — процедил он, буравя колючим взглядом сломанный нос опричника.
— Знаю, господин, — сдавленно и покорно прохрипел Ерыга.
— То-то же, — сухо усмехнулся Десняк, отпуская его. — А за Райну не тревожься, придет время — и ее замуж выдам. Приданое сам соберу, а свадьбу такую сыграем, что у всего Посада глаза лопнут, очень уж потешила она меня на старости лет, а я памятливый… И на добро, и на зло. Впрочем, тебе ли меня не знать, козел старый! — И старик засмеялся дребезжащим смехом.
Перед Десняком Цилла плясала так, что у того отвалилась челюсть, а в седой бороде заблестели выбежавшие изо рта струйки слюны. Ноздри старика широко раздувались, втягивая ароматный дух горящих лучин, пальцы нервно крутили расшитый каменьями поясок кафтана, а глаза жадно пожирали жаркую смуглую плоть, едва прикрытую трепетной россыпью звездного бисера.
— Гляди-ка ты, светятся! — бормотал он, щуря глаза от искристого блеска. — А на моей кобыле — чистый горох!
— Холодные тела ваших красавиц не возбуждают звездного огня, заключенного в глубине окаменевших слез Тенгри, — учтиво прошелестел ему в ухо шепоток Урсула.
— Короче, сколько? — процедил Десняк, зачарованно глядя в черные глаза плясуньи.
— Эти слезы твои, мой господин, — почтительно ответил Урсул.
— Не прикидывайся идиотом! — скрипнул зубами Десняк. — Сколько ты хочешь за эту девку?
— Разве господин не знает, что молодой князь запретил торговать людьми? — тонко усмехнулся Урсул.
— Кому запретил? — сухо хохотнул Десняк. — Мальчишка! Щенок! Да я его по миру пущу! Без штанов оставлю!
— Господин имеет в виду казну?
— Казну, казну, — кивнул Десняк, стягивая с пальца толстый золотой перстень с крупным рубином. — Ну так сколько?
— Слава о подвигах молодого князя, перейдя пределы Синегорья, достигла низовий Чарыни, — уклончиво забормотал Урсул, — скоморохи на невольничьих базарах под звон гуслей поют о жизни Владигора и представляют в лицах его схватки с Мстящим Волчаром и Триглавом!
— Собака лает — ветер носит! — поморщился Десняк.
— Не говори так, господин! — учтиво возразил Урсул. — Хорошая пастушья собака стоит хорошего боевого коня.
— Мне плевать, сколько стоит пес! — перебил Десняк. — Я хочу эту девку!
Когда Цилла сошла с помоста и наклонилась над ним, он вложил перстень в темную влажную ложбинку между ее грудями. Плясунья томно вздохнула, плавно опустилась на колени и, откинувшись назад, затрепетала всем телом. Гирлянды серебристого бисера заметались по ее коже, подобно ночному звездопаду, а сама она выгнулась змеей и, расставив ноги, просунула между ними смуглое лицо и опалила Десняка таким жарким взглядом, что в горле у него пересохло, а ребра свело жесткой короткой судорогой.
— А если до ушей князя дойдет, что жалкий, ничтожный торговец нарушает его светлейшее повеление? — назойливо бубнил в его ухо глухой шепоток Урсула.
— Светлейшие уши — не твоя печаль! — огрызнулся Десняк, сглотнув подкативший к горлу комок. — Или я еще должен доказывать тебе, кто здесь хозяин?
— Нет, нет, мой господин! — Урсул замахал ладонями и, вырвав из бороды длинный волнистый волосок, стал нервно накручивать его на палец. — Я нисколько не сомневаюсь в могуществе древнего обычая, но все же я хотел бы заручиться…
— Чем заручиться, сморчок косоглазый? — протянул Десняк, вынимая из кармана ограненное изумрудное яичко и вкладывая его в чуть приоткрытые губы красавицы.
— Я полагаю, что купчая, составленная задним числом, вполне могла бы послужить оправдательным документом на тот случай, если люди молодого князя вздумают сунуть свои носы… — быстро залепетал Урсул.
— За этим дело не станет, — перебил Десняк, — сколько?
— Дарю, — вдруг коротко шепнул Урсул в восковое ухо Десняка. — Бери ее, мой господин…
— Как это «бери»? — перебил Десняк. — Я не нищий, чтобы принимать подачки!
— Ты не дослушал, — захихикал Урсул. — Я сказал: бери, если… сможешь!
— А если не смогу?
Десняк сглотнул слюну и облизнул внезапно пересохшие губы. В его животе вдруг натянулась и лопнула тугая невидимая струна, а чресла мгновенно налились тяжелым пульсирующим жаром.
— Тогда не пускай свои богатства на ветер, — усмехнулся Урсул. — Не советую…
— Я советую мне не советовать, — огрызнулся Десняк. — Вон отсюда! Все вон!
— Однако господин горяч, — почтительно забормотал Урсул, отступая к двери и подавая повелительный знак полуобнаженным стражникам, замершим по углам каморки.
— Седина в бороду, бес в ребро, — глухо прорычал Десняк, срывая золотую ременную пряжку и распуская тяжелые складки кафтана. — Иди ко мне, птичка!
Но вместо того, чтобы распластаться перед ним на толстом ковре, плясунья вскочила на помост и, сорвав с груди длинную гирлянду, швырнула в Десняка горсть бисера. Десняк поймал ртом несколько теплых бусин, а когда дверь за его спиной захлопнулась, сбросил с плеч кафтан, сел на пол и, не сводя с плясуньи влажных глаз, начал стаскивать собранные в гармошку сапоги. Плясунья вилась вокруг него и, беспорядочно срывая с себя сверкающие гирлянды, осыпала Десняка бисерными струями. К тому времени, когда на нем осталась одна лишь тонкая шелковая рубашка, весь бисер раскатился по полу, оставив в спутанной бороде Десняка несколько гладких твердых горошин. Он с беспокойством поглядывал на совершенно нагую Циллу, упиравшуюся в помост широко разведенными коленями.
— Иди! Иди ко мне! — стонала она, медленно проводя ладонями по внутренней поверхности бедер.
— Спешу! Спешу! — бормотал Десняк, сглатывая слюну и неприметно запуская руку под подол шелковой рубашки.
— Ну что ты медлишь? Что ты там возишься? — томно ворковала Цилла, глядя перед собой мутными от вожделения глазами.
— Да вот, бусинка закатилась… — хихикал Десняк, сжимая в пальцах твердую как камень горошинку и протягивая ее плясунье.
— И это все?! — воскликнула она, когда Десняк дотянулся до ее пупка и опустил бусинку в потную темную ямку.
— Что ты, что ты, моя птичка, конечно нет, это так, шутка, игра, — испуганно залепетал Десняк, чувствуя холодную предательскую пустоту в средоточии сухих чресел.
— Да ты шутник, старичок! — рассмеялась Цилла, сжимая в ладонях набухшие темно-вишневые соски.
— Старый конь борозды не испортит, — пробормотал Десняк, подвигаясь к ней.
— Пусть портит, я разрешаю, — застонала Цилла, опрокидываясь на спину и широко раздвигая длинные смуглые ноги.
Десняк вскочил, рванулся к ней, но запутался коленями в шелковых складках рубахи и, упав головой вперед, ткнулся носом в твердый, обмытый благовониями лобок плясуньи.
— О!.. О!.. Еще, старичок! Еще! — закричала она, играя жаркими мускулистыми бедрами.
— Счас! Счас! — хрипло шептал Десняк, стараясь выпутаться из скользких, прилипчатых складок рубахи.
— Скорей! Скорей! Что ты там возишься?! — стонала Цилла, впиваясь в его уши длинными острыми ногтями.
— Пусти, дрянь, больно! — взвыл Десняк, упираясь ладонями в ее гладкий упругий живот.
— Терпи, старичок, терпи! Назвался груздем — полезай в кузов! — приговаривала Цилла, продолжая терзать его большие и несколько оттопыренные уши.
Десняк напрягся, выбросил руки вперед и из последних сил воткнул ей под ребра твердые костяшки пальцев. Плясунья охнула, ослабила колючую хватку и распласталась на помосте.
— То-то же, — пробормотал Десняк, поднимаясь на ноги и отряхивая рубаху.
Цилла лежала на черном бархате и, закусив губу, насмешливо смотрела на него из-под полуприкрытых век. По щекам плясуньи стекали две блестящие слезы, но ее взгляд светился дерзостью и победительным нахальством.
— Чего уставилась, дура? — выругался Десняк. — Тебе что, жеребца подавать?
— Жеребца? Что ж, могу и с жеребцом! — томно усмехнулась Цилла. — Если захочу. Он хоть драться не будет.
— Вот ведь стерва какая! — сплюнул Десняк. — Но я тебя обломаю! Попляшешь у меня!
— У тебя? С какой стати? — удивилась Цилла, садясь на помосте и скрещивая под собой ноги.
— А с такой!
Десняк кинулся к своему ремню, выдернул из ножен короткий широкий нож и, резко запрокинув голову плясуньи, упер кончик клинка в пульсирующую жилу на ее шее.
— Поняла? Все поняла? — зло зашипел он, глядя как из-под стали выступает черная капелька крови.