Но те уже успели сообразить, что к чему, и, пока Владигор напрягал глаза, всматриваясь в темноту, они оставили угол и смешались с надвинувшимися на них тенями. Зрители, обозленные неясным исходом поединка, повскакивали с мест и заметались по залу в поисках виновников своего разочарования. Со всех сторон Владигор слышал шарканье тяжелых башмаков, шумное дыхание, приглушенные ругательства и сухие удары кремней о кресала. То тут, то там пучки искр выхватывали из мрака то рассеченную бровь, то кривой или приплюснутый нос, то беззубую челюсть, покрытую колтунами свалявшейся бороды.
— Что, князь, со смертью не наигрался? — прошелестел близкий шепот Берсеня. — Бежим отсюда! Как маленький, ей-богу!
Владигор почувствовал на запястье цепкую хватку сухой кисти и послушно устремился за стариком, отворачивая лицо от слишком близких огненных вспышек. Но у самой двери сноп искр все-таки брызнул князю в глаза, и чьи-то пальцы крепко вцепились в рукав его тулупа. Князь резким рывком освободил руку, развернулся, но тут его ослепила новая вспышка, а чей-то голос торжествующе заорал: «Попался!» — но тут же раздался и клокочущий предсмертный хрип.
«Кто его достал? Ракел? Берсень?» — подумал Владигор, стирая с лица брызги чужой крови. В этот миг дверь кабака распахнулась, и в хлынувшей полосе лунного света князь заметил у самого порога щуплого остролицего горбуна с кривой суковатой тростью, из конца которой торчал окровавленный клинок. Ему хватило беглого взгляда, чтобы признать в незнакомце второго из тех двух калек, которые столь азартно играли в кости под их столом, что в конце концов дело кончилось жестокой дракой. «Кто ты?» — шепотом спросил Владигор, но нищий приложил палец к губам, тычком загнал клинок в полость трости и исчез в кабацких потемках.
Глава вторая
Беспокойство стало заполнять душу княжны Любавы с той минуты, как за белым крупом Лиходея сомкнулись тяжелые ставни ворот. Любаве казалось, что она никогда не видела брата таким удрученным, однако причины его тоски так и остались ей не понятны. Конечно, она сочувствовала тревогам и сомнениям брата, страстно ищущего оправдания своего избранничества. Владигор уже не первый раз заводил с ней этот разговор, но каждый раз беседа заканчивалась на неопределенной ноте: княжна утешала брата, говоря, что такова была воля богов, поддержанная Чародейским Синклитом, на что князь лишь недоверчиво качал головой и сетовал на то, что ему никак не удается распорядиться своей властью в соответствии с высочайшими предначертаниями.
— Хранитель Времени, — вздыхал он, тяжело ступая по половицам Любавиной горницы, — какого Времени? Что я знаю о нем? Что это вообще такое — Время? Пока я прохожу от окна до двери, свора борзых может затравить волка, а за то время, пока я выдергиваю нож и перерезаю ему глотку, ловчий сокол когтем срубает головку летящего селезня, — что мне хранить, спрашивается?
— Волк, борзая, селезень, сокол не различают добро и зло, — говорила сестра. — Неужели ты не чувствуешь разницы между временем правления Климоги и своим? Не понимаешь главного, того, что сейчас все в твоей власти: цвет Времени, его вкус, запах?
— Цвет, вкус… — хмурился князь. — Ты говоришь о Времени так, словно это вино, которое можно налить в рог и выпить.
— Но разве ты не упивался мщением за смерть отца, когда поражал Климогу? Или тебя никогда не переполняло счастье разделенной любви?
— В моей душе осталась только горечь, и мне иногда сдается, что это все, что я сохраню до конца своих дней, — ответил князь и напоследок рассказал притчу о мудреце, к которому явились четыре беса, хвалившиеся способностью мгновенно исполнять любое желание. Первый бес был быстр, как звук, второй — как свет, третий мог превысить скорость любой мысли, но мудрец отдал предпочтение последнему, четвертому, заявившему, что он быстр, как переход от добра к злу. И наоборот.
— Ты знаком с этим мудрецом? — спросила Любава, когда Владигор умолк.
— Нет, нет, — рассеянно ответил князь, — это так, притча…
— Тогда зачем ты мне ее рассказал? — спросила она. — Притча всегда скрывает в себе некий намек, но я не понимаю, на что ты намекаешь? Что это за переход?
— Переход? — задумчиво повторил Владигор. — Да-да, переход от добра к злу… Отец был Добро, Климога — Зло. Где переход?
— А может, ты сам и есть этот переход, — сказала Любава, — и потому — Хранитель Времени?
— Ты думаешь? — забеспокоился князь. — Но почему я ничего не понимаю в этом самом Времени и редко, с величайшим трудом, отличаю Добро от Зла?
— Бес тебя искушает, — сказала Любава. — Не поддавайся ему.
— А как же Белун? Синклит? Пошто оставили меня? За какую вину?
— А ты думаешь, они тебе власть дали, чтобы ты на печи лежал? — усмехнулась Любава. — Если бы могли, они бы и без тебя с Климогой и оборотнями управились.
— Видно, не только в оборотнях дело, сестра, — вздохнул князь.
— То-то и оно, брат, — сказала Любава.
На этом они расстались, а на другое утро Любаву разбудило чуть слышное цокотанье птичьих когтей по слюдяному окошку спальни.
— Кто там? — шепотом спросила она, откинув полог постели. — Ты, Филька?
— Упырь! — возмущенно пискнул в ответ птичий силуэт на слоистой пластинке.
— Не сердись, мало ли всякой нечисти по ночам летает, — проворчала Любава, опуская ноги в меховые тапочки и накидывая горностаевую накидку поверх шелковой ночной рубашки.
— Ну что ты там возишься! — возмущенно затрепетал крыльями Филька, когда она подошла к окну.
— А то, что нечего тебе в девичьей спальне делать, — цыкнула на него Любава, приоткрыв окно. — Неровен час, увидит кто — такого натреплет, что стыда не оберешься!
— Да ты послушай, что я тебе сейчас скажу, — сразу всю эту ерунду из головы выкинешь! — простуженно просипел Филька, влетев в спальню и опустившись на скамью перед постелью.
— Что случилось? — встревожилась Любава, глядя, как Филькины перья чудно преображаются в рытый бархат кафтана и пестрый узор шелковых шаровар.
— Даже не знаю, как начать… — нахмурился Филька, ударяя в пол козловыми сапожками и сдувая с усов не успевшее преобразиться перышко.
— Брат? Владий? — вскрикнула Любава. — Где он? Что с ним?
— Не знаю, — сокрушенно вздохнул Филька, — ни где он, ни что с ним — ничего не знаю!
Он с досадой вбил в колено жилистый кулак, вскочил и стал ходить по спальне, нервно сплетая ладони в замок и сухо щелкая суставами пальцев.
— Так полети и узнай! — строго сказала Любава, широко распахивая окно.
— Закрой, простудишься! — поморщился Филька. — И не указывай мне! «Полети»! Можно подумать, я не летал! Я к нему еще затемно вернулся, до третьих петухов, глядь, а в окошке тени кружат, как будто послы какие явились князя обхаживать!
— Какие послы среди ночи? — сказала Любава. — С виду ты вроде уже человек, а мозги как были птичьи, так и остались…
— Так вот и я то же подумал! — возбужденно перебил Филька. — Какие могут быть послы? Подлетел к окошку, в раму вцепился, глазом приник: батюшки светы! Князя нет, а в его столе Дуван роется и печати к себе в карман перекладывает. Как дурной сон, ей-богу!
— Да уж дурнее некуда, — нахмурилась Любава.
— Я тоже так думал, — сказал Филька, — пока колоду не увидел…
— Какую еще колоду? — перебила Любава.
— Известно какую, — сказал Филька. — Домовину.
— Домовину? — с замиранием сердца ахнула Любава. — Да кто помер-то?
— Вот это как раз и неясно: покойник с виду вроде как князь… — обстоятельно начал Филька.
— Брат! Владий! — запричитала Любава, упав лицом в раскрытые ладони.
— Да брось ты выть! — с досадой воскликнул Филька. — Я ж не сказал: «князь»! Он, покойник, лицом вроде как совершенно вылитый Владигор, однако есть одна загвоздочка. Или неувязочка, это уж как тебе будет угодно…
— Не тяни ты кота за хвост! — оборвала Любава, смахнув со щеки налетевшую паутинку. — «Загвоздочка»! «Неувязочка»! Брат или нет?..
— Это смотря по тому, каким глазом на покойника посмотреть, — сказал Филька. — Почему, думаешь, я в птичьем облике в любую темень летать могу?
— Потому что видишь глазищами своими желтыми! — раздраженно воскликнула Любава.
— Не своими, а птичьими, — терпеливо поправил Филимон. — Мышь в траве вижу, дрозда на ветке спящего… А почему? Потому, что кровь в них теплая течет и как бы лучи испускает.
— Ближе к делу, — перебила Любава. — Что мне в твоих мышах и дроздах?!
— Не скажи! — строго возразил Филька. — В мире все не само по себе существует, а в связи.
— В какой связи, сыч бестолковый? Мыша с князем повязал, дурья башка!
— Да перестанешь ты встревать, молотилка?! — воскликнул Филимон. — Где, по-твоему, душа у человека обитает?
— Разное говорят, — насторожилась Любава. — Одни — что в голове, другие — в сердце, а третьи в такие места ее помещают, что и сказать-то неловко, — чистая срамота!
— Всяк по себе судит, — усмехнулся Филька. — А ты-то сама как думаешь?
— А что мне думать? — сказала Любава. — Я девица простая, неученая, не то что брат.
— Я тоже не семи пядей во лбу, — сказал Филька. — Что вижу — то знаю, а чего не вижу, так про то и не толкую, — чего зря языком трепать, верно?
— Ты про душу начал… — напомнила Любава.
— Про душу, про нее, любезную, — тряхнул кудрями Филька. — Так вот что я тебе скажу: лопни мои птичьи глаза, если в той домовине, что посреди княжьего двора стоит, еловым лапником убранная, — князь Владигор!
— А кто же, Филя? — чуть слышно прошептала Любава.
— Не знаю, — зашептал в ответ Филимон, — знаю только, что душа у человека, как и у всякой прочей твари, в крови обитает и после телесной смерти еще сорок ден лучи испускает, которые только мои птичьи глаза видят, — поняла?
— Про душу поняла, — кивнула Любава, — про брата не поняла.
— А чего тут понимать! — воскликнул Филька. — Кружу я над домовиной, гляжу на покойника, а он как колода: мертвяк мертвяком! Я на край домовины присел для верности, все очи проглядел, чуть меня шестопером не пришибли, но теперь зато точно могу сказать: не исходят лучи от покойника, а раз так, то не князь Владигор в гробу лежит, а одна видимость, морок, оборотень!